Евгений Шапоров Ирина Владимировна Баранова Анна Владимировна Калинкина Андрей Владимирович Архипов Борис Г. Харькин Сергей Семенов Дмитрий Дмитриев Александра Тверских Юрий Александрович Уленгов Виктор Давидюк Андрей Гребенщиков Артем Степанов Сергей Чехин Ирина Бакулина Дмитрий Юрьевич Манасыпов Игорь Владимирович Вардунас Сергей Шивков Станислав Богомолов 
Метро 2033: О чем молчат выжившие (сборник)

Метро – 

предоставлен правообладателем
«Метро 2033: О чем молчат выжившие Анна Калинкина и другие»: 
ISBN 978-5-17-106776-2
Аннотация

«Метро 2033» – Дмитрия Глуховского – культовый фантастический роман, самая обсуждаемая российская книга последних лет. Тираж – полмиллиона, переводы на десятки языков плюс грандиозная компьютерная игра! Эта постапокалиптическая история вдохновила целую плеяду современных писателей, и теперь они вместе создают Вселенную «Метро 2033», серию книг по мотивам знаменитого романа. Герои этих новых историй наконец-то выйдут за пределы Московского метро. Их приключения на поверхности, на Земле, почти уничтоженной ядерной войной, превосходят все ожидания. Теперь борьба за выживание человечества будет вестись повсюду!
Герои нового мира нередко рискуют жизнью ради того, чтобы накормить и защитить остальных. Когда они возвращаются из походов, встречающие жадно слушают их истории о невероятных приключениях, сражениях с мутантами. Но есть вещи, о которых те, кто уцелел в смертельных вылазках, не рассказывают никому. Авторы Вселенной «Метро 2033» попытались ответить на вопрос – о чем же молчат выжившие? Итогом стали истории, которые и вошли в этот сборник – увлекательные, иногда забавные, чаще – страшные.

Метро 2033: О чем молчат выжившие
Анна Калинкина и другие 

Серия «Вселенная Метро 2033» основана в 2009 году

Автор идеи – Дмитрий Глуховский
Главный редактор проекта – Вячеслав Бакулин

© Д. А. Глуховский, 2017
© Коллектив авторов
© ООО «Издательство АСТ», 2018

* * *

Кровь победителей
Объяснительная записка Вадима Чекунова

Признаюсь, что сборники рассказов я люблю больше всего. Во-первых, уже за то, что их до сих пор не особо жалуют издательства, требуя от авторов, по старинке, «крупной формы». То есть выход любого сборника – это долгожданное событие, это довольно напряженная работа по сбору материала и его «пробиванию» на бумагу. А мои симпатии всегда на стороне тех, кому пробиться непросто. Во-вторых, сам жанр краткой прозы для автора подразумевает особое умение владеть словом. Это только непосвященным в реалии писательского труда кажется, что написать «рассказик» в разы легче, чем повесть или роман. А на деле – попробуй уложи захватывающую дух историю на нескольких страницах… Да тут каждое слово должно быть отточенным, каждая фраза обязана звенеть, как хороший клинок.
Кроме того, если попавшие в сборник рассказы – результат конкурсных баталий и сурового отбора жюри, то каждый текст обретает совершенно особый дух. Образно говоря, в жилах такого сборника течет кровь победителей. А победителям всегда есть что рассказать. И рассказы победителей нам всегда интересны и близки. Мы ощущаем некую общность с их историями, настоящими или выдуманными – не важно. Главное – дух этих историй.
Если вдуматься, то каждый из нас самый что ни на есть победитель. Например, из сотен миллионов соперников именно нам удалось победить в гонке зачатия и выжить. Родиться, увидеть и попытаться познать окружающий нас мир – это всё тоже не для слабаков. Каждому из нас есть что рассказать.
Ну и самое ценное для меня в межавторских сборниках – это возможность прислушаться к целому хору голосов, оценить их звучание, выделить наиболее любопытные из них. Обрадоваться старым знакомым и запомнить имена новичков, сумевших впечатлить умением рассказать историю.
Чего и вам всем, дорогие друзья, тоже желаю!

Сергей Шивков
Капитан Лавров

– Володенька, если вас не затруднит, не могли бы вы подсветить мне вашим чудо-фонарем? Я понимаю, что аккумуляторы стоят безумных денег и их надо экономить, но обещаю: то, что вы сейчас увидите, того стоит. А при свете факелов эффект будет совсем не тот.
– С превеликим удовольствием, мэтр.
Молодой человек скинул свой рюкзак, покопался в нем, а через минуту в стену туннеля ударил мощный сноп света.
– Возьмите немного левее и повыше, – попросил мужчина, которого молодой человек назвал мэтром.
Фонарь качнулся, свет сначала ушел вниз, спугнув сидевшую на рельсах крысу, затем пополз вверх.
– Стоп! Стоп! Вот так! – пожилой человек подошел еще ближе к стене и указал пальцем: – Видите? Теперь вы видите?
К стене была привинчена гранитная плита.
Владимир молча кивнул. Но, поняв, что из-за мощного луча света его спутник сейчас разглядеть его не может, произнес:
– Да, я вижу, мэтр, отлично вижу!
Пожилой мужчина подошел еще ближе и стал водить пальцем по выбитым на граните строчкам:
– 13 февраля… такого-то года… на этом месте… в схватке с врагом… так… это тоже неважно… Ага, вот! Капитан Андрей Дмитриевич Лавров, защищая свободу и независимость Красной линии, погиб в неравном бою… Вечная память герою!
Молодой мужчина тоже подошел ближе и внимательно прочитал надпись, высеченную на гранитной плите.
– Аркадий Леонидович, сколько раз проходил здесь, а о существовании этой плиты даже не догадывался!
– Володя, в Метро есть еще немало интересных вещей, о которых вы даже не догадываетесь. Это мы, старики, бродим по станциям и туннелям, смотрим, записываем, запоминаем. И все это – не ради славы. Что нам слава? Это ради потомков, ради будущих поколений! Ради Коммунистической партии Московского метрополитена имени Владимира Ильича Ленина!
– Мэтр, вы прямо как на митинге шпарите! Мы с вами по Красной линии уже целый месяц ходим, и вы сказали, что Проспект Маркса – конечный пункт нашей исследовательской экспедиции.
– Увы, мой юный друг, увы! Здесь, именно на этом месте, наше увлекательное путешествие подошло к концу. Честно говоря, мне даже немного грустно. Это был интересный месяц: спецпропуск, открывающий любые двери, интересные собеседники. Хм, и собеседницы, – в этом месте Аркадий Леонидович негромко захихикал. – Но все хорошее когда-нибудь кончается. Теперь нам надо возвращаться домой. Вам – опять тянуть солдатскую лямку, а мне – садиться за стол и выдавать на-гора определенное количество строк в месяц. Материала мы с вами собрали столько, что я даже подумываю о второй брошюрке. Одной здесь явно не ограничиться. Я напишу работу, которая раскроет тайну капитана Лаврова и представит его в образе, далеком от канонического. Все же хорошо, что типографское дело у нас потихоньку налаживается. Пусть и небольшой типографский станок, созданный гением пролетариата и научной интеллигенции, но все лучше, чем рукописные книги сидеть кропать. У нас, слава тебе господи, не темное средневековье! Вот только боюсь, что после выхода брошюрки история Красной линии – от Спортивной до Подбельского – будет кардинально исправлена.
– Аркадий Леонидович, хотел бы первым услышать от вас этот рассказ. Просто сгораю от нетерпения!
– Володя, хоть вы и простой сержант, приданный мне в помощь, но именно вы станете первым, кто услышит настоящую, а не отретушированную историю капитана Лаврова.
– Мэтр, а разве история капитана Лаврова отретуширована? – удивленно вскинул брови Владимир.
– Еще как, – снисходительно усмехнулся Аркадий Леонидович. – Вот мы проехали по всей Красной линии. Где вы встретили имя отважного капитана?
– Начали мы свое путешествие месяц назад, со Спортивной, где начинал службу Лавров, – начал загибать пальцы сержант. – Во-вторых, школе мальчиков на Фрунзенской присвоено имя бесстрашного капитана. На Комсомольской, его родной станции, есть портрет капитана.
– Отлично, отлично, – благосклонно кивнул Аркадий Леонидович. – Продолжим дальше?
– Пожалуйста, – кивнул молодой человек. – Есть портреты героя на Кропоткинской и Красносельской. На Площади Революции установлена палатка-музей капитана Лаврова.
Луч света, ударивший по глазам идущих, прервал беседу. Исследователи биографии героического капитана за разговором не заметили, как дошли до Проспекта Маркса.
– Стоять на месте! Руки поднять, чтобы я видел! – раздался из-за бетонных блоков чей-то голос.
Мужчины остановились, подняли руки.
– Медленно ко мне по одному! – приказал пограничник. – И без резких движений!
Путешественники подошли к узкому проходу, за которым стоял боец, облаченный в бронежилет; на голове – защитный шлем с опущенным пулестойким забралом. В руках – короткоствольный штурмовой автомат АШ-12, очень эффективное оружие для ближнего боя, рассчитанное на применение крупнокалиберных патронов калибра 12,7 мм.
Проспект Маркса собеседники покинули всего минут сорок назад, но за это время караул блокпоста успел смениться, поэтому их и не узнали.
Протиснувшись между блоков, Аркадий Леонидович предъявил паспорт гражданина Красной линии. Стоял спокойно, головой по сторонам из праздного любопытства не вертел. Да и чего рассматривать, если все уже давно исхожено вдоль и поперек.
Только все равно было не очень уютно оттого, что со второй линии обороны (четыре ряда мешков с песком высотой под два метра) на них уставились пулеметные стволы. Да, на защиту от врагов и мутантов товарищ Москвин сил и средств никогда не жалел. Особенно если учесть, что в одном перегоне отсюда находился так ненавистный ему Рейх.
– Ваши документы, – обратился к Владимиру один из патрульных.
Сержант протянул свои документы. Караульный взглянул, отдал честь и извиняющимся тоном произнес:
– Извините, товарищ, ошибочка вышла.
– Ничего, бывает, – рассеянно кивнул Владимир, пряча документы во внутренний карман бушлата.
– Как они перед нами расшаркиваются, – улыбнулся Аркадий Леонидович. – Рабоче-крестьянская Красная армия – это сила.
– Мэтр, вы обещали, что я первым узнаю о результатах нашей экспедиции, – напомнил сержант Аркадию Леонидовичу.
– Если обещал, значит, расскажу. Я – человек слова. Предлагаю вернуться в гостиницу, где за сытным обедом и бокалом бургундского я дам подробнейшие ответы на все ваши вопросы. Впрочем, насчет бургундского – это я, конечно же, погорячился. Но по стакану местного денатурата мы с вами, так сказать, накатим.
– Отлично, мэтр, отлично! – воодушевленно воскликнул сержант.

В гостиничном номере – огороженной пластиком комнате с двумя кроватями и столом – сержант снял армейский бушлат, расстегнул ворот гимнастерки. Открыл люк на потолке, отчего в помещении стало гораздо светлее.
– Мэтр, давайте закажем еду прямо в номер. Но с условием, что за все плачу я.
– Володя, мне даже как-то неловко, – деланно отнекивался Аркадий Леонидович.
К этому времени он уже сбросил свою куртку, оставшись в коричневом свитере грубой вязки с высоким горлом.
– Мэтр, я настаиваю.
– Но денежное довольствие сержанта не очень велико…
– Аркадий Леонидович… – с нажимом произнес молодой человек.
– Уступаю грубому насилию, Володенька, – притворно замахал руками тот.
Через десять минут, когда первая порция шашлыка была съедена и запита ужасно воняющей бормотухой местного производства, Владимир нетерпеливо напомнил:
– Мэтр, вы обещали…
Аркадий Леонидович сделал еще один большой глоток из кружки, вытер сальные губы не очень свежим платком и улыбнулся:
– Пожалуй, Владимир, можно и начать. На станции Лубянка на вечерней поверке в казарме старшина каждый день выкликает имя, стоящее первым в списках части. Как там оно звучит?
«Капитан Лавров!»
«Капитан Андрей Дмитриевич Лавров пал смертью храбрых в бою за свободу и независимость нашей Родины», – отвечает правофланговый.
И после этих слов в сознании красноармейцев возникает образ человека, короткая, но яркая жизнь которого освещает им путь и служит вдохновляющим примером.
– Аркадий Леонидович, давайте без всей этой идеологической трескотни. Все это может рассказать любой школьный учитель и любой замполит, – прервал собеседника сержант, срывая крепкими зубами мясо с шампура. – Но у этой истории наверняка есть второе дно. Или я ошибаюсь?
– Нет, не ошибаетесь, – покачал головой Аркадий Леонидович. – Итак, детство Андрейки Лаврова прошло на Динамо. Вестибюли станции были построены в виде греческого храма, да и в их оформлении были использованы классические каноны греческой архитектуры.
Впрочем, об этом маленький Андрюша ничего не знал. Первое, что всплывало перед глазами, когда он вспоминал тот этап своей жизни, – рулоны свиных шкур, из которых женщины в пошивочных мастерских шили кожаные куртки. Мать почему-то называла их смешным словом «тужурки».
Отца своего мальчик не помнил и ни разу в жизни его не видел. Успел в станционной школе окончить три класса, а потом мать решила, что нечего время попусту на всякую ерунду тратить. И стала брать сына с собой в «швейку».
Через некоторое время на мать, тогда еще молодую и вполне привлекательную особу, положил глаз приехавший за оптовой партией курток торговец с Белорусской-радиальной. С тех пор, приезжая на Динамо, стал он захаживать к Лавровым. Гостинцы приносил, еду, почти новую одежду. Даже игрушки! После семи месяцев ухаживаний сделал предложение руки и сердца. Так в Метро появилась новая ячейка общества.
Семья переехала на Белорусскую. Вскоре на свет появилась младшая сестра – Вика. С отчимом у мальчика отношения не сложились, поэтому со временем он оказался предоставлен сам себе. Сначала устроился на подведомственную Белорусской свиноферму. Потом перешел на грибные плантации. А через некоторое время стал работать у челнока на той же Белорусской-радиальной. Путешествуя где пешком, где на дрезине, побывал на многих станциях. И к своим шестнадцати годам окончательно понял, что можно с утра до ночи батрачить на хозяина-кровопийцу, но в люди не выбьешься. С трудов праведных… А Андрей Дмитриевич хотел добиться всего, и желательно сразу.
Однажды заехал он с хозяином на Войковскую – сбыть товар. Все стены и колонны на станции были увешаны черными транспарантами, на которых белой краской был выведен лозунг «Воля или смерть!».
Довелось там же, на Войковской, послушать дядю Мишу, который безбоязненно называл товарища Москвина, а до кучи – и всю Красную линию, врагами революционных идеалов. Перед самым отъездом со станции кто-то сунул парню рукописную листовку, в которой популярно разъяснялось, почему Москвин – предатель и почему дядя Миша пошел на тактический союз с Ганзой.
С той самой поездки у парня словно резьбу сорвало. Его привлекало то, что анархисты обещали всем оружие, патроны, обмундирование, самогон и женщин.
Когда через некоторое время Андрей Лавров снова оказался на станции анархистов, дядя Миша уже превратился в Нестора, а Войковская – в Гуляй Поле.
Постепенно в голове юноши созрела идея переметнуться к анархистам, тем более что «третий путь развития», провозглашенный руководством Белорусской-радиальной, привел к тому, что экономика станции стала чахнуть, а народ – разбегаться.
Недолго думая, парнишка сбежал на Гуляй Поле. Там он оказался словно в родной стихии: кутежи, участие в набегах на соседние станции.
Во время одной из попоек Лавров сел играть в карты с рыжим парнем на три-четыре года старше его, которого на станции звали Ржавым. Сначала проиграл свою кожанку и механические наручные часы, которые перед самым побегом украл у бывшего хозяина. Затем – сапоги и пистолет. А под конец проиграл рыжему шулеру собственную свободу. Как это произошло, он совершенно не помнил.
Утром к нему в палатку явился Ржавый и, улыбаясь во все свои двадцать два оставшихся зуба, напомнил о карточном долге. Андрюха сначала не понял, чего от него требуют. А когда собрал мозги в кучку и до него дошло, бросился на Ржавого с ножом…
После этого оставаться на станции было невозможно: слишком много было свидетелей той карточной игры. Пришлось спешно бежать с Гуляй Поля.
Так на восемнадцатом году прервалась карьера начинающего анархиста.
Сержант даже перестал жевать мясо и подался вперед – так интересно ему было.
– А что было дальше?
– Что же было дальше, дамы и господа? А дальше Андрюху занесло на Ганзу, и через некоторое время он оказался на Киевской – телохранителем у крупного бизнесмена Нечета. Но спокойная жизнь нашего героя длилась недолго. Станции Кольцевой линии только называются Содружеством, но и там подковерной борьбы – выше крыши. К моменту прибытия гражданина Лаврова на Ганзу там как раз начался новый передел собственности. Успешного бизнесмена Нечета заказали конкуренты. Не помогли ни бронированные двери, ни личная охрана, ни бронежилет. Когда убийцы перешагнули через бездыханное тело Нечета, лежащего с проломленной головой в луже собственной крови, и вошли в его личные апартаменты, их ждало глубокое разочарование. Находившийся там сейф был уже кем-то вскрыт, а все ценности из него исчезли. Зато на Красной линии всплыл гражданин Лавров.
Аркадий Леонидович откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди и довольно улыбнулся:
– Как вам моя история, понравилась?
– Не может быть! – потрясенно воскликнул сержант. – Капитан Лавров – бывший анархист и подручный Ганзы! Ведь из каждого утюга звучит, что он родился в простой рабочей семье, всю жизнь провел на Красной линии!
– Еще как может, – одобрительно покачал головой Аркадий Леонидович, хотя трудно было понять, что именно он одобряет – потрясение своего собеседника или шашлык. – Но это все только присказка, молодой человек. Красная сказка апокалипсиса – впереди. Вы, конечно же, помните о том, кто возглавлял третий зимний поход против Рейха?
– Полковник Курносов.
– Совершенно верно, мой юный друг, совершенно верно. И что же с ним случилось?
– Был убит вражеской пулей в самом начале боя, – ответил Владимир. – Это вам любой младенец в Метро расскажет.
– Полковник Курносов. Дерьмовый тактик и того же качества стратег. Все, что оставил после себя, – дурацкий тост, который придумали его подпевалы во время кутежей: «За нашего гения – Курносова Евгения!» Как известно, Курносов поймал в той заварушке маслинку, а вот переварить ее не смог, – захихикал рассказчик. – Вот только мало кто обратил внимание во время боя, что пуля вошла ему сзади, между лопаток. А что это значит? А это значит, что товарища полковника устранил кто-то из своих, входивших в состав штурмовой группы.
– Не может быть! – потрясенно воскликнул сержант.
– Еще как может.
– Но кто, кто посмел?
– А вы не догадываетесь? – ответил вопросом на вопрос Аркадий Леонидович.
Владимир отрицательно помотал головой.
– Убил его наш с вами герой, рыцарь без страха и упрека.
– Капитан Лавров?
– Бинго! Капитан Лавров! Согласен, звучит невероятно, но это так и есть! Видите ли, Владимир, в метро везде есть глаза и уши. Однажды в одном кабачке я услышал от пьяного инвалида, участника того похода, что капитан Лавров – никакой не герой, а предатель. Агент Рейха. Вы сами понимаете, что за такие речи в приличном обществе могут и голову оторвать. Спасло мужика лишь то, что он был в стельку пьян, да еще без обеих ног. Инвалида, ветерана войны, прикончить не решились, но из кабака вытолкали взашей. Другой бы на моем месте прошел мимо и забыл, но я сказал себе: «Аркадий, а если это правда? Копни, попробуй. Если все окажется так, как утверждал этот человеческий обрубок, то грянет сенсация. Если нет – ты ровным счетом ничего не потеряешь». Я подобрал беднягу, купил бутылочку – его язык после дармовой выпивки сам и развязался.
– И что вам рассказал этот пьянчуга? – спросил сержант.
– Много чего интересного, – ответил Аркадий Леонидович, одним махом опрокинул в рот содержимое кружки и быстро занюхал хлебной коркой. Крякнул и довольно улыбнулся: – Так о чем это мы? Ах, да, рассказ инвалида…
Пьяница поведал, что во время формирования сводного отряда для похода на Рейх с Кропоткинской прибыло пополнение, среди которого был и Лавров. Когда отряд уже отправился на операцию, полковник увидел Лаврова и заявил, что капитан – завербованный Рейхом агент с позывным «Мулат». (Курносов одно время проходил по ведомству контрразведки).
Но тут отряд наткнулся на вражеский дозор. Завязался бой, во время которого Лавров выстрелил полковнику в спину. Это видели несколько человек. Силы были неравные, поэтому красноармейцам пришлось сдаться. Пленных разоружили и, к их удивлению, отпустили на родную станцию.
На обратном пути, между Тверской и Проспектом Маркса, солдаты обвинили капитана в убийстве своего командира. Закончилось все тем, что Лаврова отправили на тот свет следом за Курносовым. Орудием убийства стал кусок арматуры, оказавшийся в руках у кого-то из красноармейцев. На месте убийства солдаты оставили хлопцам из Рейха небольшой сюрприз – поставили растяжку.
Вот только никто не мог предположить, что через некоторое время с Проспекта Маркса в туннель зайдут трое мальчишек. То ли мелким воровством на станциях промышляли, то ли решили там поиграть. Не суть. Увидели мертвого человека, лежавшего вниз лицом, решили перевернуть, обшарить карманы… Короче, патруль вскоре нашел нашпигованный осколками труп капитана и трех тяжело раненных пацанов.
В это время Красная линия готовилась отметить очередной День Конституции. Для поднятия духа было решено наскоро склепать миф: капитан Лавров в одиночку выследил вражеских лазутчиков, а когда те бросили гранату, накрыл ее своим телом, чтобы спасти детей. Был куском дерьма – стал героем.
– Но это просто невероятно! – воскликнул сержант. – Прошло уже столько времени, никто не подтвердит достоверность ваших предположений!
– Ошибаетесь, Володя, ошибаетесь. Мы ведь не просто так по линии катались. Только время мы с вами проводили по-разному. На Кропоткинской вы к местным шалавам побежали, а я – в мастерские, где имел интересную беседу с рядовым Снегиревым. На Фрунзенской все повторилось: пожилой журналист вел беседу с красноармейцем Казаковым, а сержант обхаживал дамочек в офицерской столовой. Не надо, Володя, не краснейте. Дело молодое, с кем не бывает.
– От вас ничего не утаишь, Аркадий Леонидович, – потупил взор сержант.
– Жизнь меня после Катастрофы потрепала, но волчьей хватки ваш покорный слуга еще не потерял, – самодовольно улыбнулся Аркадий Леонидович. Затем достал из-под кровати свой рюкзак и раскрыл его. Извлек какие-то бумаги, небрежно бросил их на стол.
– Что это?
– Результат моей деятельности за последний месяц. Даже не верится, что я, до Катастрофы работавший в задрипанной заводской многотиражке с весьма неромантичным названием «Вальцовка», все это осилил. Труд моей жизни! Здесь все, Володенька! Имена, даты, рассказы очевидцев. Любой, кто прочтет эти бумаги, вынесет однозначный вердикт: капитан Лавров – человек с весьма темным прошлым и вражеский агент! Вся его официальная биография – миф от начала и до конца! Он грабил и убивал вместе с Нестором, прислуживал на Ганзе, работал на Рейх! Он виновен в смерти своего непосредственного командира, за что и был убит подчиненными. Приговор окончательный, обжалованию не подлежит! Занавес!
Выцедив остатки бормотухи, Аркадий Леонидович извиняющимся тоном сказал:
– Володя, я немного устал. С вашего позволения, мой верный оруженосец, я прилягу.
– Конечно, конечно, мэтр! Ложитесь и отдыхайте!
Журналист лег на кровать, блаженно закрыл глаза и вскоре захрапел.
Сержант трижды стукнул костяшками пальцев по пластиковой перегородке. Через минуту брезент, служивший в номере дверью, приподнялся, и в комнату вошел неприметный мужчина в пиджаке со смазанными чертами лица. Такого в толпе увидишь – и через две минуты забудешь.
Владимир кивнул на спящего Аркадия Леонидовича:
– Работай, только чтоб все было аккуратно.
– Товарищ старший лейтенант, – ухмыльнулся мужик, – не учите отца детей делать.
Вынул из-за голенища сапога заточку, примерился и воткнул тонкий штырь спящему прямо в сердце.
– Подсадной здесь? – спросил Владимир.
– В соседней каюте обдолбанный лежит. Проснется – даже не вспомнит, как его зовут.
– Отлично, тащи его сюда.
Через пару минут в номере снова появился мужик в пиджаке. Пятясь спиной вперед, он под мышки тащил какого-то ханыгу.
– Где такого только нашли? – брезгливо поморщился Владимир.
– Погранцы вчера задержали.
– Бросай его на соседнюю шконку. Как уйду, минут через двадцать запускай сюда Зинку, типа пришла в номере убраться. Кричит пусть громко, с чувством. В последнее время что-то халтурить стала, без души работает. В нашем деле так нельзя. Ты ей напомни, из какого дерьма мы ее вытащили. Если соскучилась по родной станции и свиным рылам, так мы ее быстро назад вернем. Желающих на ее место знаешь сколько? От Москвы до Китая раком ставь – не переставишь.
– Передам ей ваши слова, Владимир Константинович. Все будет сделано в лучшем виде, товарищ старший лейтенант.
Владимир собрал со стола бумаги, проверил рюкзак убитого. Ни одна бумажка не должна попасть в чужие руки. Затем из своего рюкзака вынул толстую папку с исписанными мелким почерком листочками. Особый отдел поработал на славу: почерк был один в один с почерком мэтра.
Только на листочках был не рассказ о действительной причине смерти Лаврова, бывшего анархиста и продажного шпиона, а очередная порция баек о бессмертном героическом подвиге капитана. Будет вам, Аркадий Леонидович, монография. С предисловием и эпилогом. Но посмертная.
Красная линия никому не позволит прикасаться своими грязными ручонками к светлому имени павшего героя.

Евгений Шапоров
Не все потеряно

Темнота. Густая, вязкая, как смола, темнота поглотила все.
Тишина. До звона в ушах, головокружительная тишина вокруг.
Эти два явления вкупе дают неописуемый эффект. Спустя долгое время пребывания в таком темном и тихом месте могут начаться галлюцинации. Чернильная тьма будет сменяться на разноцветные узоры, сознание начнет рисовать разнообразные фигуры, вытягивая их из глубин разума.
Большинство людей готово отдать многое, чтобы побыть в тишине. Но далеко не в такой. Как будто в уши напихали ваты, а голову обмотали мокрым полотенцем. Едва заметные шорохи с превеликим трудом добирались до барабанных перепонок. И снова затишье.
Мрак, таинственная темень скрывали все, что неугодно людскому глазу. Черная матовая пелена плотно окутывала небольшое помещение.
Шершавые бетонные стены неприятно морозили, если долго сидеть, прислонившись к ним. Холод, темнота и тишина. Единственной радостью для всех была ежедневная многоразовая кормежка. Уже неизвестно, что давали, но «постояльцам» нравилось. Не все ели, правда, хотя порой приходилось, лишь бы с голоду не сдохнуть. А сейчас этот холодный куб давил на мозги.
Маслов сидел на полу, поджав под себя ноги и прислонившись к стене. Его перевели сюда недавно, неизвестно для чего. Хотя пока надзиратели тащили Маслова в изолятор, он учуял сильный запах парафина, звон металла и невнятные завывания.
«Неужто к сатанистам попал?!» – судорожно думал Дмитрий, обхватив себя за голову.
Он до сих пор не понимал, как оказался в плену. Комиссар КПМ в звании капитана, выдающийся военно-политический деятель, подающий большие надежды, пропитанный насквозь советской идеологией и просто смышленый молодой человек попал в самую нелепую ловушку. Остановились в туннеле возле перевернутой торговой дрезины, кто-то надел мешок на голову и ударил по затылку. Пришел в себя уже в неизвестном месте, в какой-то клетке, вокруг такие же сооружения и пленные. И пробыл так комиссар Маслов около недели в тесной конуре, пока его не перевели в «отдельную камеру».
«Чего они хотят от меня?» – задавался вопросом Дмитрий.
Неизвестность пугает. Люди боятся не темноты, а того, что в ней. Вот и сейчас Маслов ломал голову над вопросами: где он; кто эти люди, захватившие его в плен; зачем они его держат здесь?
Долгое время ничего не происходило. Комиссар неподвижно сидел на скамейке. Сколько времени Маслов уже находился в этой комнате, он не знал, просто чего-то ждал. Он пытался прокрутить в голове дорогу, по которой его вели, вспомнить эти запахи и шумы, понять тот неразборчивый для его уха ропот.
Может, это были и не сатанисты никакие? Ведь самый заклятый враг коммунистов – это фашисты Четвертого рейха! Маслов терпеть не мог этих недолюдей и всячески презирал их. Но это не похоже было на тюрьму рейха, для коммунистов у них были предусмотрены особые условия содержания. Голод, пытки, насилие и, как итог, долгая и мучительная смерть. Собственно, красные тоже пользовались подобными методами против своих врагов, но это особо нигде не разглашалось.
Чушь какая-то! Ведь ежедневная кормежка – это не в стиле фашистов.
Маслов в сердцах сплюнул в дальний угол и, прислонившись головой к холодной стене, обреченно выдохнул.

Тяжелые шаги. В длинном коридоре было глухое эхо, делавшее их еще тяжелее. Несколько человек неторопливо двигались по прямому коридору, двое из них, в длинных темных одеяниях, вели третьего, в мешковатой серой одежде, покрытой частыми кровавыми пятнами. На глазах у ведомого виднелась повязка, он не видел, куда и как его ведут. Они шли долго, петляли в коридорах каких-то катакомб, ускоряли шаг, замедляли, затем снова ускоряли.
Заключенный еле перебирал ногами. Когда за ним пришли надзиратели, он попытался сопротивляться им, за что был очень сильно и жестко избит резиновыми дубинками. Они вели его в изолятор, но мужчина даже об этом не догадывался. Он до сих пор не понимал, как такое могло выйти, не мог толком сопоставить все произошедшие события.
Его звали Алекс Кальтер, он был гауптштурмфюрером армии Четвертого рейха, одним из лучших ее бойцов. Он сильно отличался от многих офицеров своей находчивостью и правильным использованием знаний, которые он получал от своего отца. Но у любого профессионала рано или поздно случаются провалы, и Алекс не был исключением.
Он двигался со своим отрядом по туннелю между Маяковской и Белорусской, когда их путь преградила перевернутая торговая дрезина. Она с самого начала не понравилась Кальтеру, но гауптштурмфюрер решил проигнорировать свое внутреннее чутье, за что и поплатился. Сильный удар в затылок отключил его, последнее, что мелькнуло перед глазами, – чьи-то массивные ботинки. Когда Алекс пришел в себя, первая мысль была: «Красные суки захватили», но потом его подозрения развеялись, когда он начал получать многоразовую кормежку.
«Это не в стиле красных, меня бы уже давно заживо закопали», – думал Кальтер, находясь в тесной клетке, глядя на полную миску чего-то бесформенного и неизвестного.
Когда надзиратели пришли по душу фашиста, он первым делом попытался вырваться, за что был сильно избит. Сейчас они куда-то тащили обессиленного Кальтера.
«Да хоть расстреляйте, я к вам ночным кошмаром приду, суки», – усмехался про себя Алекс, чувствуя, как его сознание уплывает.
Надзиратели остановились, послышался тяжелый лязг металла и протяжный скрип ржавых дверных петель. Алекс на миг затаил дыхание, чувствуя спинным мозгом какой-то подвох, и сразу после этого его очень сильно толкнули в спину. Фашист отправился в неконтролируемый полет над бездной, все его тело обмякло, он ждал приближающейся земли.
Бах!
И без того ноющее от боли тело накрыло новой волной, в глазах издевательски забегали яркие фонарики и разноцветные паутинки.
– Эй, красный, принимай соседа! – раздался громогласный бас одного из надзирателей. – А ты, фашист, знакомься, твой новый соседушка – красный. Смотрите, не деритесь тут.
Конвоиры одновременно глумливо заржали, их хохот заглушил громкий стук захлопнувшейся двери. Кальтер, недовольно бухтя себе под нос, снял с глаз повязку и снова почувствовал удар, на сей раз били из темноты. Фашист вновь повалился на пол, наблюдая очередной «мультик» с разноцветными фонариками и паутинками.
– Сука фашистская… – злобно процедил таинственный коммунист.
– От суки слышу! – взревел Кальтер, сжимая кулаки, и яростно кинулся в темноту.

* * *

Неизвестно, сколько времени заключенные избивали друг друга, разнимали их подоспевшие надсмотрщики. Хотя «разнимали» – это громко сказано, они просто избили обоих и покинули камеру. Сейчас фашист и коммунист сидели по разным углам комнаты и напряженно меряли друг друга взглядом. Они видели в темноте, их глаза горели от ненависти.
Трехконечная свастика.
Серп и молот.
Кальтер сидел, откинув голову назад, из носа рекой лилась горячая кровь. Он то и дело насмешливо шмыгал, вытирая рукавом багровые ручьи.
Маслов злобно скалился, глядя на своего врага. Он слышал его, чувствовал, ненависть переполняла коммуниста, придавая новые силы. Красный хотел вцепиться в глотку этого фашиста и разорвать его на куски. Да вот только надсмотрщики обещали вернуться, если заключенные снова устроят драку.
Пленники молча сидели и пилили друг друга взглядами. И снова тяжелая тишина заполнила маленькую комнату. Только сейчас в воздухе витали ненависть и злость. Эти два чувства разгоняют все на своем пути, будь то непроглядная темнота или глухая тишь.
Кальтер сидел, прислонившись к стене, кровь перестала хлестать из носа. Маслов, напротив, отодвинулся от холодных стен, уж слишком долго до появления соседа он жался к ним. Шло время, а двое все продолжали молча сидеть и пилить ненавистным взглядом друг друга.
Пропитанные с ног до головы своими идеологическими убеждениями и противоположными взглядами на жизнь, они не могли находиться долгое время друг с другом в замкнутом пространстве. Ярый коммунист и бешеный фашист. Маслов и Кальтер молчали. У них не было иного выбора.
Первым сломался капитан Маслов:
– Сука ты… передавим мы вас, как клопов. – Но в ответ Алекс Кальтер лишь громко загоготал. – Чего ты ржешь, тварь фашистская?
– Все сказал? – в голосе гауптштурмфюрера слышались явные нотки издевки. – Ты мне вот скажи, вы там с жиру беситесь? Не сидится спокойно?
Маслов на глазах начал закипать, от злости он аж заскрипел зубами, кулаки больно ударились в пол.
– Да я тебя…
– Да заткнись ты уже, – хрипло отозвался Кальтер, шмыгнув носом. – И без тебя тошно.
Такое поведение фашиста безумно бесило капитана Маслова, комиссар аж привстал, чувствуя, как кипит его нутро. Тем не менее коммунист поумерил пыл, глядя на своего противника.
«Не быть же мне хуже его, – думал Маслов, – сидит да сидит. Молчит. А вдруг он хочет задушить меня?»
Эти мысли вновь разбередили душу капитана, огонь с новой силой забушевал внутри него. Кальтер в ответ пялился тяжелым взглядом на коммуниста. Маслов заметил, как фашист язвительно скалится:
– Че?
– Жрал? – слегка дернув вверх головой, выпалил фашист.
– Че-е? – не понимая, протянул комиссар.
– Варево их жрал?
– Тебе-то какое дело? – презрительно хмыкнул Маслов.
– Дурак ты. Жрал или нет?
– Не жрал! – злобно рыкнул капитан.
На удивление язвительный оскал сменился на обыкновенную улыбку, фашист облегченно выдохнул.
– Значит, не все потеряно еще. Человек в тебе не умер, главное, чтобы его твой внутренний коммунист не убил, – хмыкнул Кальтер.
– Че-его?!
– Да не ори ты! – оборвал коммуниста фашист. – Вы там все граммофонами завтракаете? Чего орешь-то?
На это замечание Маслов решил никак не реагировать. Кальтер тем временем довольно бойко, несмотря на серьезные побои надзирателей и драку с коммунистом, подполз к двери и, прислонившись к ней ухом, начал внимательно вслушиваться. Маслов непонимающим взглядом смотрел на своего оппонента, пылающий внутри огонь ненависти погасило неподдельное любопытство. Кальтер некоторое время сидел неподвижно, как вдруг неожиданно начал долбить ладонью по двери и громко орать. Потом, отодвинувшись, принялся ждать реакции. Послышались тяжелые шаги, громкие звуки отворяющихся запоров, и яркий луч фонаря ударил по глазам.
– Ты че орешь?! Тебе в прошлый раз мало было? Повторить?! – возмущался надсмотрщик, глядя на забившегося в угол фашиста.
– Гражданин начальник, не карай, водички бы, а то отбили вы мне все, – жалобно причитал Кальтер, закрывая глаза от яркого света.
– От сука! Водички захотел, падаль? Ничего больше не хочешь?
Дверь вновь с оглушительным стуком закрылась.
– Ты че за цирк устроил? – поинтересовался Маслов.
– Дурак ты этакий, валить надо отсюда. И без тебя мне не справиться, красномордый, – Кальтер хитро ухмыльнулся.

Запах воска и странные завывания адептов. Маслов почти не ошибся, они были в плену у сатанистов-людоедов, и даже не Кальтер открыл ему глаза на это. Надзиратели в очередной раз зашли к ним в камеру, принесли кормежку, тогда-то между делом и обмолвились, что оба радикала завтра будут съедены.
– Не лучшая перспектива, – ухмыльнулся Кальтер, оттолкнув ногой погнутую жестяную миску, наполненную варевом. – Теперь-то ты понимаешь, что отсюда нужно валить?
Маслов ничего не ответил, лишь, недовольно хмыкнув, кивнул головой. Ему было противно признавать, что какой-то фашист, которого он всем нутром ненавидел и считал недоразвитым, говорил довольно разумные вещи.
– План простой, – тихо продолжал Кальтер. – Устраиваем «побоище», когда прилетят «коршуны», гасим их, забираем шмотки и быстренько валим отсюда. После выхода из камеры действуем по обстоятельствам, старайся следовать за мной, если выбраться хочешь. Ты кто по званию?
– Капитан, – буркнул Маслов.
– Капитан – это хорошо. Значит, не растеряешься. Тебя как зовут-то хоть, красный?
– Дмитрий Маслов, – холодно отозвался комиссар. – А тебя как величать, герой-спаситель?
– Гауптштурмфюрер Алекс Кальтер.
– А по-русски? – ехидно хмыкнул Маслов.
Фашист исподлобья взглянул на красного, тот, в свою очередь, внимательно смотрел на Кальтера. Комиссар не отводил глаз, он чувствовал, как сам невольно скалится, понимая, что задел своего врага за живое. Кальтер, немного помолчав, все же сломался и едва дрогнувшим голосом ответил:
– Капитан Алексей Морозов.
Маслов, не скрывая своего триумфа, расплылся в улыбке победителя. «Сломал фашню!» – кричал он внутри себя, глядя на копошившегося в углу Кальтера.
Алекс вылил из мисок варево прямо у порога, посудины было решено использовать как оружие, хоть что-то лучше, чем вообще ничего. Затаившись в углу, он кивнул Маслову: «Поехали». Громкий ор фашиста вперемешку с бранью коммуниста создали неописуемую звуковую какофонию, беспощадно режущую уши. Надсмотрщики не заставили себя ждать, послышался звук открывающихся запоров. Дверь распахнулась, комнату озарил яркий свет двух фонарей.
– Что за шум?! – крикнул надзиратель, осматриваясь по сторонам.
Все, что произошло потом, напоминало кадры какого-нибудь довоенного боевика. Кальтер ловко втащил в камеру надсмотрщиков – они поскользнулись на разлитом вареве, – и закрыл за ними дверь. Маслов, широко размахнувшись, огрел миской по голове растерявшегося конвоира, второй получил знатную оплеуху от Алекса, лучи фонарей хаотично заскакали по стенам. Исполинских размеров тени топтали растерянных надсмотрщиков, брызги крови разлетались вокруг, слышались тяжелые всхлипывания.
Грамотные действия хорошо обученных бойцов дали свои плоды. В ногах у двух капитанов валялись забитые до предсмертного состояния конвоиры. Быстро облачившись в длинные черные плащи надзирателей, фашист и коммунист покинули свою бывшую камеру, закрыв за собой дверь.
– Теперь следуй за мной, глядишь, за местных сойдем, – шептал Кальтер, осматриваясь по сторонам.
– Откуда ты знаешь дорогу? – поинтересовался Маслов.
– Внимательно следил, как меня тащили. Они в основном петляли специально, чтобы сбить с толку.
Пустынный коридор; их камера располагалась в самом конце, здесь она была единственной. Теперь стало ясно, почему конвоиры так быстро подоспевали, когда начиналась драка. Вооружившись дубинками, фашист и коммунист двигались вперед по коридору, в конце они уперлись в стену, слева была лестница, ведущая наверх. Аккуратно поднимаясь по ступенькам, чтобы не производить лишних звуков, они выбрались в какое-то помещение.
– Куда теперь? – растерянно глянул на Кальтера Маслов.
– Прямо и направо, главное – двигаться тихо.
Двое беглецов, глядя в пол, выбрались из помещения и побрели прочь. Маслов почувствовал, как сердце учащенно забилось от волнения, в горле пересохло, холодок пробежал по спине. Интересно, что чувствует Кальтер? То же самое, ничего нового для таких ситуаций не придумано.
Они вышли к туннелю – никаких блокпостов и ограждений. Вот так просто? Не может быть! Но было то, что было, и расслабляться не следовало. Беглецы, ускорив шаг, направились в темный туннель, стараясь поскорее покинуть эти злополучные места. Они даже не оборачивались, сладкий вкус свободы пьянил и тянул прочь все сильнее и сильнее. Главное – не нарваться на патрули, хотя какие у здешних обитателей могут быть патрули?
– Сюда, – Кальтер указал на ответвление в туннеле. Остановившись, фашист, светя фонариком, осмотрелся. Ничего полезного, только пыль и строительный мусор. Луч фонаря осветил покосившуюся дверь с заржавевшей табличкой.
– Вон в те двери, это вход в технические коммуникации, куда-нибудь да выйдем, главное – свалить отсюда поскорее.
Маслов стоял, глядя на Кальтера:
– Почему ты помог мне сбежать?
– Тебе? – удивленно глянул фашист на Маслова. – Я хотел сбежать сам, а без тебя мне бы это не удалось. Я лучше отброшу все свои моральные и идеологические заскоки, но буду живым, чем пойду на принцип и буду принесен в жертву какими-то сатанистами или сожран людоедами. Ты, видимо, эту истину не познал, главное – оставаться человеком, – Кальтер огорченно цокнул языком. – Дурак ты, Маслов, пошли отсюда скорее.
– Морозов, стой! – окликнул Дмитрий удаляющегося Алекса.
Кальтер, злобно рыкнув себе под нос, обернулся:
– Чего еще?!
– О том, что тут было, никому ни слова… – Маслов тяжелым взглядом сверлил Кальтера.
– Коммунист и фашист вместе сбежали, п-ф-ф… никто не поверит даже. Да и не горю желанием болтать. Пошли уже, достал…
Кальтер вновь скрылся за дверью, Маслов, цокнув языком, последовал за ним.

* * *

Настольная лампа скупо освещала кабинет, седовласый человек в белом халате, склонившись над массивным столом, что-то кропотливо писал в своем талмуде. Он даже и не заметил, как в кабинет вошел высокий мужчина слегка за тридцать. Лаборант, деликатно покашляв, привлек внимание профессора:
– Владимир Иванович, позволите?
Профессор крутанулся на офисном кресле, поправил съехавшие на нос очки в толстой оправе и активно закивал.
– Да-да, Леонид, проходите, что-то случилось?
Лаборант робко прошел в кабинет и устроился возле стеллажа, забитого разнообразными книгами. Он некоторое время мялся, пытаясь подобрать подходящие слова, профессор его не торопил. Наконец Леонид, глубоко вдохнув, заговорил:
– Владимир Иванович, наш эксперимент, как бы так выразиться, – ходил он вокруг да около.
– Леонид, говорите уже! – всплеснув руками, воскликнул профессор.
Лаборант, некоторое время помолчав, набрал воздуха в грудь и продолжил:
– Подопытные сбежали, – выложив основную проблему, Леонид выдохнул, на лбу проступила испарина. – Я не знаю, как это произошло…
Глаза Владимира Ивановича округлились, морщинистое лицо вытянулось, он, раскрыв рот, начал безмолвно шевелить губами, словно золотая рыбка. Леонид непонимающим взглядом смотрел на профессора. Владимир Иванович, резко крутанувшись на своем кресле, схватил ручку и начал записывать, надиктовывая вслух:
– Исход эксперимента оказался совсем иным, чем ожидалось! Подопытные Ф и К, которые подвергались долговременному психологическому давлению, показали весьма удивительные результаты. Вместо того чтобы доказывать друг другу правильность своей идеологии, они отбросили моральные принципы и, объединив усилия, совершили побег.
Профессор, вскочив со своего рабочего места, подлетел к растерянному Леониду и, схватив его за плечи, начал слегка потряхивать.
– Поразительный результат, о нем срочно нужно сообщить профессору Коновалову в Полис! Уважаемый мой, прошу не медлить!
Лаборант потерянно закивал и безмолвно побрел к выходу, не отрывая взгляда от Владимира Ивановича. Профессор восторженно глядел куда-то вдаль, упершись руками в бока. Он расплылся в торжественной улыбке и гордо произнес:
– У человечества еще не все потеряно!

Артем Степанов
Взаперти

– Вставай! Рано еще отрубаться.
Ледяная вода влепила болезненную пощечину, мгновенно вырывая его из омута пустоты. Хотелось провалиться обратно, потерять сознание, оказаться вне этих облупившихся стен со следами былых пыток, с морщинистой от трещин поверхностью, кирпичной кладкой смотрящих исподлобья.
– Вот так, вот так. Не надо наслаждаться отсутствием реальности. Это опьяняет. А у нас тут с тобой еще дела незаконченные. Говорить будем или пойдем по тяжелому пути?
Человек, находившийся около одной из стен, со звоном поставил на пол пустое ведро. Света в комнате едва хватало на то, чтобы разглядеть хоть что-то. Заплывшие глаза с кровоподтеками и вовсе делали эту задачу непосильной. Он был один на один со своим палачом, но не мог разглядеть его лица.
– Молчишь? Понимаю. Каждый из нас хочет быть героем. Эдаким, знаешь ли, спартанцем. Холодным куском бетона, от которого – пили не пили – толку не будет. Но ничего, ничего. Спартанцы – тоже люди.
Темная фигура метнулась в другой конец маленького помещения. Послышался металлический звук, потом какое-то чавканье, словно маленький зверек под давлением открыл и закрыл рот.
– Можно ваши ручки? – В этот момент боль волной прокатилась по всему телу. Словно тысячи пчел впились в указательный палец правой руки. Не дав ему опомниться, пчелиный рой переметнулся на левую руку. Средний палец постигла та же участь.
Он не видел, но знал, что кровь вытекает из пальцев. Сама жизнь уходила из него, каждая упавшая на потрескавшийся кафель капля отдавалась в голове похоронным звоном. Там, наверху, он ни разу не попадал в такую передрягу. И вдруг так легко попасться после стольких лет!
– Удивительный инструмент – клещи. Помню, что всегда считал их самыми бесполезными. Надо что-то выдернуть – достань фомку, меньше сил потратишь и время сэкономишь. Я сложу твои пальцы, потом заберешь, если нужно. Неполноценные люди все-таки – куда ни плюнь. Позволь, я обработаю? Еще не хватало, чтобы ты умер от потери крови. Премия Дарвина тебе не светит, это я тебе обещаю.
В нос ударил едкий запах. Вторая волна боли. Запах крови смешался с запахом спирта. Крик застрял где-то в глотке. Зубы врезались друг в друга, крошась. К горьковатому соленому привкусу на языке добавился вкус эмали.
– А в прошлом мире было легко, да? Только представь, мы бы встретились в совершенно другой обстановке, сели бы, поговорили. Как друзья. Ну же. – Боль теперь наступала и отступала, как прилив, в то время как незнакомец обрабатывал то, что осталось от пальцев. – Признаюсь, до сих пор вся эта окружающая обстановка давит. Любишь кофе? Или правильно уже сказать – любил? Обожаю. Помогает собраться. До сих пор вымениваю у челноков. Алкоголь, чтобы заснуть, кофе, чтобы пробудиться. В этой бессмысленной череде событий можем и себя потерять, а кофе – как катализатор. Выпил, пробудился, начал жить. Помню, вот была у меня кофемашина…

Он почувствовал этот знакомый запах. Свежесваренный. Ложка утопает в темноте маленькой чашки. Кажется, что она – бездонная. Говорили, что на гуще можно гадать, а для него она была просто черным дном божественного напитка. Допиваешь и добираешься до сакральных истин – все божественное просто.
Сегодня он варил его один.
– У нас будет сын!
– Ты сошла с ума! Я, я не готов!
– Ты не можешь!
– Я. Не. Готов! – Слова вылетают изо рта, словно пули, врезаясь в ее слабое, неподготовленное тело. – Слышишь ты это?!
– Ты не можешь так поступить со мной.
– Мы зашли слишком далеко.
– Ты не поступишь так.
– Это все было ошибкой. Извини.
– Извини?
– Извини за все. Извини и уходи.
Кофе горчит. В доме нет ни сахара, ни молока. В голове муть. Одной чашки никогда не хватает. От одной всегда клонит ко сну. В ней все сложнее утопить воспоминания. Они здесь, рядом – на самом дне. Встречают его лицом той, которую он обманул, и смутными очертаниями того, кого он познакомил с самой страшной частью жизни еще в самой утробе. Он пытался вымыть чашки. Гуща не отмывается, а остается на руках черной густой кашицей…

Кто-то бьет его по щекам. Открыв глаза, он видит свои окровавленные руки. Свежая кровь слилась воедино с застывшей, почерневшей неприятной коркой. Из носа вниз падают капли. Тело болит. Каждый вдох – болезненный, словно он дышит свинцом. В глазах все путается.
– Воды. – Язык впервые перестает его слушаться и предательски выдает настоящие желания.
– Конечно, конечно. Вот, держи. – Он чувствует, как трубочка упирается ему в губы. Жадно делает глоток, еще один. Вода – теплая, отдающая металлом. – Услуга за услугу. В этом мире все нынче построено на бартере. Собрался с мыслями?
Он копошился внутри себя. Мозг настойчиво отказывался идти на сделку. Он знал, что ничего не должен говорить. Знал, что тайна, которую он хранит и которой верен, стоит того, чтобы держать язык за зубами. Собрав горький комок, скопившийся в горле, сплюнул куда-то в темноту, где должен был стоять тот, другой, чей голос казался ему до боли знакомым. Будь он трижды проклят.
– Такими темпами мы далеко не уйдем. – Тяжелые шаги вновь стали отдаляться. – Ты как относишься к евреям? Не пойми меня неправильно – никакого национального подтекста. Скорее, наоборот – я вот исключительно положительно. В свое время познакомили меня с одним фокусом – маникюром называю. Помогает отвлечься и представить, что это не так болезненно, как кажется.
Острая спица зашла под ноготь. Его словно ужалил ядовитый аспид. Он забился в агонии, но, связанный по рукам и ногам, дергался недолго. Мозг в очередной раз не выдержал и потушил свет, умыкая его во тьму…

Она любила царапаться. Долгое время думал, что все это существует лишь в дешевых американских фильмах или в литературе эротического характера, но нет. Каждый раз она оставляла на нем свои следы. Болезненные, жгучие, что было сложно скрыть даже под одеждой.
– Она сказала, что беременна. – Сигаретный дым заполнил пространство.
– Глупая дура. Знала о таблетках?
– Наверное, я был пьян. Да и они не дают стопроцентной гарантии. Говорит, что ходила к врачу на обследование, а там…
– Тебя использовали.
– Вряд ли. Не знаю.
Очередная затяжка. Теплая подушка под головой, открытое окно, легкие простыни – раскиданные свидетели недавней любовной пляски.
– Но ты ее все-таки выгнал?
– Выгнал. Я не готов рисковать.
– Но как же тест?
– Она не посмеет. Знает, что у меня есть влиятельные знакомые.
– Ну и редкостная же ты мразь, Андрей. – Она неожиданно приподнимается на кровати. Свет полной луны падает на ее неприкрытую грудь. – Вам бы быть вместе. Бог любит дураков. Таким он дарует надежду. Знаешь, скольких счастливых, богатых, успешных он обходит стороной, а тебе ребенка дал. А ты что? Ее похоронил, ладно! Но ты и на нем крест поставил. Ведь для нее, может, это единственный шанс был. Это не то, что у нас. Она ведь тебя любила, Андрей, жила тобой…
– Заткнись.
– …дышала тобой, отказалась от своего прошлого, карьерой, может, поступилась. Подняла тебя, а что ты сделал во имя вашей жизни?
– Заткнись, тварь! – Он заламывает руки ей за спину. Последняя затяжка…

Сигаретный дым не развеялся. Он переметнулся из воспоминаний в реальность. Едкий туман вгрызался в слезящиеся глаза, проникал в каждую пору его изуродованного тела, щекотал открытые раны. На полу он разглядел два сломанных ногтя. Подобно тонущим кораблям, они бессмысленно болтались в луже крови.
– Закуришь?
– Пошел ты.
– Сам себя калечишь, Андрюшка. Ты же сильный. Сталкер, мать твою! А тут не способен признаться в одном грешке. Ангелы не летают, Андрей, так что о нас говорить? Мы ведь с тобой и без того тут засиделись. Честно, не очень хочется потом говорить с твоим черепом: «О, бедный Йорик!». – Незнакомец картинно выпрямился и протянул руку перед собой, словно в ней действительно что-то лежало. – Такое только Гамлету было позволено. У нас мертвые молчат, к сожалению. Или к счастью.
– Ничего не скажу. Хоть режь.
– Андрей, Андрей, Андрей. Зачем ты так? Слова ведь могут против тебя обернуться. – В блеклом свете лампочки он разглядел отблеск холодного металла. – Оглянись вокруг. Мы с тобой одни. Только ты и я, и, бьюсь об заклад, мы с тобой способны договориться. Тем и отличаемся от тех, кто спрятался в этой клоаке. Муравьи без матки, тупые запрограммированные идиоты без прошлого и будущего. Андрей, уж ты-то не подводи меня!
– Пошел к черту, мразь.
– Обидно и досадно. Вот так идешь к человеку, а он тебя штыками встречает. Глупо как-то. Огорчаешь ты меня, Андрей. – Нож сверкнул и вонзился в ногу, вскрывая, словно консервную банку, сначала защитный костюм, а потом и плоть. Холодный, безжалостный металл резал мышцы. Его опять повело…

– Разворачивайтесь! Назад! Приказываю всем отойти от периметра! Будем вести огонь! – В этот самый момент он и ощутил тупую боль в левом бедре. Попали камнем. Кто-то оттуда, сзади. Мальчишка с не по годам взрослым лицом, с глазами, полными ненависти и страха.
Начальник оцепления в каске с забралом в последний раз проорал что-то в громкоговоритель. Его слова терялись на фоне тысяч звуков. А потом смешались и цвета. Серый потолок, красный мерцающий свет тревоги, холодный металл гермоворот – занавес последней трагедии земли, черные балаклавы и глаза, наполненные ужасом.
– Изверги, детей хоть пожалейте!
– Пустите детей, стариков оставьте!
– Сволочи! Сгнить бы вам всем!
А потом он почувствовал, как кто-то тянет его за не прикрытый щитом рукав. Молодая девушка. Красивая. Неприлично красивая. Такой не должно быть здесь – среди всей этой обезличенной бурлящей массы. Ее глаза – он видит их сквозь прорези своего шлема, видит, как они наполняются влагой, замечает, как она протягивает ему какой-то сверток, совсем крошечный. Сверток – в нем жизнь, в нем тот, кто родился в критический для земли момент. Ребенок. Она умоляюще глядит на него, не в силах ничего сказать. Дрожит. Руки теряют былую силу. Щит соскальзывает и бряцает об пол. Дубинка отлетает в сторону.
– К БОЮ! ОГОНЬ НА ПОРАЖЕНИЕ! – Голос командира глухим набатом отдается в голове. Отряд открывает огонь. Тяжелым грохотом отдаются выстрелы, будто кто-то позади начал остервенело дуть в трубу Иерихона. Шальная пуля выбивает сверток из рук девушки и отбрасывает его на эскалатор, словно сметенный сильным порывом ветра. Она ничего не понимает. Озирается по сторонам. А он машинально достает пистолет из кобуры и стреляет ей в грудь, потом еще и еще, пока старый добрый пистолет Макарова не дает осечку. ПРОСТИ! Занавес опускается. Где-то по ту сторону остается все человеческое, что в нем когда-либо было.

Удар пришелся точно в правую щеку. Из глаз полетели искры. Жалко, на полу нет серы или рассыпанного пороха – лучше бы все здесь сгорело. От резкого прихода в себя голова была готова разорваться. Проведя языком по зубам, он выплюнул на пол осколок одного из них. Усмехнулся.
– Тише, тише, вот так. – Его палач поднял его голову за подбородок и аккуратно провел мокрой губкой по морщинистому лбу, стирая кровь, прикрывавшую выступающие гематомы.
– Просто развяжи меня. Развяжи, и я тебя здесь закопаю.
– Что мне не нравится в людях – это их мания величия. Каждый второй готов горы свернуть, а на деле жует землю вместе с себе подобными червями. А вот ты мне нравишься. Ты – исключение из правил. Вот этот дух, несломленная воля, СИЛИЩА! Настоящий боец. Хватит обманывать самого себя, Андрей. – Голос стал тише, и какая-то нотка поменялась в нем. Ушла эта наигранная доброта, от которой уже воротило. Ее сменило то подлинное, что было в незнакомце, стоящем позади, склонившись как можно ближе к его уху.
– Больной ублюдок.
– А кто из нас здоров? Забавно это слышать от того, кто в ночи светится, как гирлянда, кто беспробудно пьет, просыпаясь у выгребных ям. Годы совсем тебя сломали.
– Да что ты знаешь?
– Вопрос в том, чего я не знаю, и что ты так пытаешься скрыть. Знаешь, что мозг каждого – это такая цитадель? Неприступная крепость, которую постоянно осаждают тысячи мыслей. Они подводят таран проблем, забрасывают катапультами переживания, стараются прорыть брешь сомнениями. Все это происходит под нашей черепной коробкой. Все боятся этого. Трепещут. Но никто никогда не задумывался, что, может быть, подлинное зло – не за пределами, а в самом замке.
– Что ты несешь?
– Попробуй вспомнить сам, – стул, к которому он был привязан, повалился на пол. Он увидел размытый потолок, качающуюся, подобно висельнику, лампу. Все это длилось секунды, пока на лицо не накинули черную тряпку. Свет потух. Кромешная тьма закрыла все, заставляя его судорожно мотать головой, теряясь в догадках, что же ждет его на сей раз.
Подсказка пришла довольно скоро и отозвалась плеском. А потом сверху яростным потоком полилась вода. Он пытался дышать ртом, но тот лишь вбирал в себя ледяную влагу. Нос отказывался помогать. Голова закружилась, и он отключился…

Голова промокла насквозь. Вязаная шапка, которая была натянута поверх противогаза, не помогала. Разыгравшийся на улице ливень старался проникнуть и под защитный слой резины. Потоки воды лились отовсюду, словно город взяли в осаду на пару Аквилон с Нептуном. Приходилось лишь вытирать грязной перчаткой стеклышки противогаза, оставляя на них мутные разводы.
Он чувствовал себя мотыльком в скафандре. Болезненное тело, измученное бессонницей и дрожащее, как осенний лист, покоилось под двумя свитерами, костюмом химзащиты, противогазом, напоминавшим хобот неизвестного науке животного. И всем этим он пытался спастись от окружавшей его действительности. Глупец. Беспомощное существо мира последствий. Рыба в аквариуме собственных ошибок.
Подъезд этой девятиэтажки был ему знаком не понаслышке. Он развернул пожелтевший от времени обрывок листка с написанными на нем номерами телефона и квартиры.
Выбив дверь, он разрезал сгустившуюся тьму фонариком, вспугнув пыль. Постучал несколько раз по стене – так проверял наличие новых постояльцев. В квартире было пусто.
Стены, отданные на растерзание времени и разложению, сломанная мебель, сумбурно раскиданная по комнатам. Одежда, лежавшая на полу, напоминала людей, из которых просто выкачали все и бросили лишь ту мишуру, которая некогда прикрывала их тела и души. Игрушки.
Последняя комната раскрыла тайну зловещей тишины. Затхлый запах разложения ударил в нос, заставляя интуитивно прикрыть фильтр свободной рукой. Под самым потолком висел скелет. Табуретка со сломанной ножкой, веревка, небрежно накинутая на крюк для люстры, выдержавший исхудавшее тело. Именно в этой комнате и было логово темноты. Влетевший в доселе неизведанную комнату ветер принялся раскачивать мертвеца из стороны в сторону, будто пытаясь его разбудить. Сталкер прошел дальше и увидел второй труп – но только в разы меньше. Все-таки родила. Он догадывался, но боялся зайти, боялся посмотреть ей в глаза. И решился только тогда, когда на него взглянули не те серые глаза, которые он помнил по фотографиям и в которые был некогда влюблен, а пустая, равнодушная ко всему маска смерти, навсегда застывшая.
Дождь барабанил по вязаной шапке, впиваясь в него гвоздями. Он подставлял маску небу, но скопившаяся грязь не отпадала, а оставляла после себя грязные разводы. Не всю грязь можно отмыть. Некоторые куски глины врезаются в саму кожу, оставляя после себя гниющие рубцы и раздражение. А потом грязь попадает в кровь. Происходит заражение, и человек медленно умирает.
Должен умирать.
Запах не покидал его. Зацепившись, как репейник, он вышел вместе с ним на волю. Все вокруг словно неожиданно пропиталось запахом разложения. Он почувствовал, как тошнота подкатывает к горлу. Если она и хотела ему отомстить, то у нее это вышло. Он сорвал с себя противогаз и впервые вдохнул зараженный воздух…

– Просыпайся. Признаюсь, с водой я переборщил. – Запах нашатыря вновь вернул его в этот мир. Он уже начал забывать, что есть что-то, кроме этих четырех стен, безликого собеседника, в чьих руках сейчас находилась его жизнь. – Но ты хоть умылся – у многих и такой возможности нет, представляешь? Ходят в своих тряпках или в чем мать родила, трутся грязными телами друг об друга. Есть станции, которые покупают у соседей воду или же пьют ту, что пробивается с поверхности. Жажда побеждает здравый смысл.
– Дай мне умереть.
– Неужели сдаешься? Я не думал, что так рано. Ну же, Андрей, ты чего раскис?
– Делай что хочешь, но избавь меня от своего присутствия.
– А вот тут и рад бы помочь, да повязаны мы с тобой. Меня ведь тоже отсюда не выпустят, пока я правду-матку у тебя не выведаю. За нами стоят куда большие силы. Ты пойми – ведь я тебя не исповедаться прошу. Мне, если честно, вообще на эту правду – ну, ты понимаешь. Задача-то ведь простая: ты скажи, я запишу – и отпустим мы тебя восвояси.
– Отпустите. Далеко ли?
– На все четыре стороны.
– Языком трепать вы все мастаки, а вот в остальном – салаги. Со мной люди рядом умирали, со мной такое происходило, что тебе и не снилось. И своими ножичками, спицами, всей этой хренотой ты других поражай, а на меня у тебя сил не хватит.
– А-а-а, та известная история? – Вырвав из контекста всего одну фразу и зацепившись за нее, продолжил палач. – Всю жизнь так – победы достаются генералам, смерть – солдатам, и только интенданты довольствуются свежими харчами. Закон природы – дерутся между собой звери, а павших пожирают стервятники. В плюсе – только последние.
– Что еще ты знаешь? – неожиданно оживился Андрей.
– Мне бы лучше узнать то, чего я не знаю. Теперь вот в поисках простых ответов вынужден вырывать тебе пальцы, тратить на тебя свое время. Оно ни тебе, ни мне не нужно…
Он перестал слушать своего палача, так как воспоминания нахлынули совсем внезапно. Захлебываясь в яростном потоке, он пытался судорожно воссоздать картину былых событий, от которых еще долго не мог оправиться и просыпался в холодном поту…

– Надо, Андрюша, постараться! – Начальник станции расхаживал по своему маленькому, но уютному кабинету, гордо задрав нос и глядя куда-то в потолок, словно считая количество расползающихся пятен. – Представляешь, подтекает, зараза! Нынче паводки сильные наверху.
– Максим Евгеньевич, сделаем все как надо. Ребята подобрались славные. Каждого лично знаю, за каждого ручаюсь.
– Это хорошо, Андрюша, это хорошо! – Старик уселся на свое потрепанное кресло и как-то тяжело выдохнул.
– Максим Евгеньевич, разрешите?
– Валяй.
– По моему вопросу… Вы уж извините, дико неудобно… но раз уж говорим…
– Все будет, Андрюша, все будет. Ты, главное, сделай все как надо, а мы в долгу не останемся, слово даю!
По холодной кишке туннеля медленно передвигались семь человек. Между собой общались преимущественно жестами, которые известны были каждому, как таблица умножения. Годы тренировок отточили в них инстинкты и взаимопонимание.
Впереди растекалась подозрительная тишина. Обычно станции укрепляли на подходах. Ловушки, мины, да хотя бы банки, а тут не было ничего. Что-то внутри Андрея било тревогу и заставляло нагибаться еще ниже, к шпалам, и озираться по сторонам в поисках того, кто рано или поздно нарушит невозмутимость пространства.
Яркий луч разрезал темноту. Потом еще один и еще. Ослепленная и выдернутая из-под крыла своей маскировки, семерка разбежалась в разные стороны, как тараканы по кухне. Где-то впереди застрекотал пулемет, потом к нему присоединился еще один. Полетели в сторону наступающих бутылки с зажигательной смесью. Еще минуту назад казавшийся спокойным туннель зажегся и заиграл светом.
Двоих уложили на месте. Остальные начали отстреливаться, выискивая в прицелы немногочисленный, но хорошо подготовленный к обороне гарнизон. Под прикрытием Андрей пополз вперед, к основной цели этого задания – к воротам, из-за которых все, собственно, и началось. Костью в горле для Ганзейского союза стала политика соседней станции. Удумали, что могут жить, как хотят, ввели режим – так называемый железный занавес. Ганза таких соседей не любила. Худой мир был лучше доброй войны, а тут – предательский удар в спину. Красные бы поработили станцию, фашисты – тоже. Ганзе же лишняя шумиха была не нужна. Да только вот куда без нее в мире, что разделяют, как в детской считалочке – рельсы-рельсы, шпалы-шпалы.
Он затаился за цементным блоком. Пули не раз щекотали поверхность его укрытия. Несколько раз он слышал ругань и топот где-то по ту сторону. А потом все так же резко оборвалось, как и началось. Подняв голову и выставив автомат, он проверил место недавней бойни. Тут не было победителей. Смерть раскрыла свои объятия обеим сторонам, забирая в свое вечное царство всех без разбору. Как заигравшийся ребенок, сметая в хаотичном порядке все игрушки в одну кучу.
Вновь один.
Нужно было продержаться до прихода основных сил. Таков был план. Сказали, что воротами будут заниматься уже профессионалы. Пиротехники бы хватило, чтобы взорвать их к чертям, да только восстановление стоило бы огромных вложений. Решено было пойти в наступление. Тихо отработать, чтобы осажденные сами принесли ключи от города. Как бы не так.
Холодный воздух лизал его, заставляя руки дрожать. Где-то по ту сторону был отчетливо различим звук работающей дрезины. Силы противника готовы были выступить в любой момент. Тогда его голова украсит их ворота, которые закроются навсегда, а он никогда не получит столь вожделенный паспорт гражданина Полиса. Один он не сможет противостоять целому взводу подготовленных людей, каким бы матерым он ни был. Разглядев на стене панель с цифрами и механизмами, Андрей метнулся к ней и начал судорожно резать и вырывать руками торчащие нити проводов. Освежеванный щиток трещал искрами. Ворота начали опускаться вниз. По всей видимости, он по ошибке запустил обратный процесс, и вместо того чтобы вывести подъемник из строя, он опускал крышку гроба на все надежды Ганзы.
Из ступора его вывел первый выстрел, раздавшийся со стороны туннеля. Дрезина с пулеметом и прожекторами появилась в дальнем конце и уже выискивала его в темноте. Андрей выдернул чеку и отправил гранату в полет – это должно было их задержать. Взрыв, крики. А потом – дикий шум, словно где-то рядом заработал старенький перфоратор. Плечо обожгло. Из последних сил он перекатился под опускающиеся вниз ворота, изолирующие станцию от всего метро.
– Андрей! – Голос Лазаря. Выжил-таки. – Остановись, это приказ! Андрей, сукин ты сын! НАЗАД!
– Прости. – Пистолетный выстрел стер из памяти туннеля очередного свидетеля. Теперь только он один знал правду.
Он бежал. Бежал, хотя должен был остаться и пасть рядом со своими товарищами. Бежал от смерти, дышавшей ему в спину, жадно облизываясь. Бежал от всех проблем, согнувшись в три погибели, трусливо пряча под тяжелым бронежилетом и каской свою никчемную жизнь. Призрак, фантом, ничтожество.
– Как, Андрюша? Как?
– Они знали, что мы придем. Они ждали нас.
– Конечно же, ждали, Андрюша! Люди жопой чувствуют, когда над ними сгущаются тучи. – Максим Евгеньевич закурил. Затягиваясь самокруткой, он продолжал смотреть куда-то вверх. Это придавало его тени какую-то особенную строгость. – Потому мы и послали профессионалов.
– Ворота закрылись, они знали, они все знали. Хмурый, Лазарь, Рус – всех порешили, как собак. А где же было подкрепление, почему так долго? Вместе с ними мы бы прорвались. Пробили их оборону и заняли ворота! – закрывая лицо руками, орал Андрей, но голос предательски дрожал.
– ТИШЕ! Скажи спасибо, что тебя подобрали, – огрызнулся начальник станции, но потом уже мягче добавил: – Дорого по нынешним меркам армию-то высылать. Даже дороже, чем потом ремонтировать ворота, будь они трижды прокляты. На всех концах и без того гарнизоны трещат по швам, а тут вы еще… Плохо, Андрюша, плохо. Очень плохо…
– Максим Евгеньевич, как? Как я могу все исправить?
– Не знаю, Андрюша, не знаю. Хотя… Раз уж ты так любим фортуной, есть еще вариант…

Щелчки. Словно кто-то раскачал старую бесполезную забаву директоров компаний – два металлических шарика, бьющихся друг о друга. Еще один, еще один.
– Эй, ты со мной еще? – Щелкали пальцами, вновь выкидывая спасительный круг за борт, не давая ему утонуть в прошлом.
– Убей меня.
– Обычно люди боятся темноты, боятся забвения. Они озираются по сторонам, заглядывают под кровати, а самым страшным считают место, куда не проникает свет. – Незнакомец при этом специально выключил единственную лампочку. – Но никто никогда не боится тьмы внутри себя, хотя бездна, разверзнувшаяся внутри, куда страшнее. Но ты же не такой, верно?
– Хватит нести эту хрень! Сколько тебе заплатили?
– Прости? – Свет вновь зажегся над его головой.
– У того, кто меня заказал, какова цена?
– Ах, ты об этом. Ты бесценный, Андрей! Как ты до сих пор не понял? Все просто – тебя не станет, долго ли я протяну сам? Да как только из этой комнаты выйду, тут же ласты и склею. Не позволят мне жить. Ты мне живой нужен.
– Забавно с живыми поступают, – усмехнулся сквозь боль Андрей.
– Не серчай, но иначе – никак. Здорово забаррикадировался, признаю. Но ничего, ничего. – Судя по шагам, ему вновь зашли за спину. – Надышаться можно только ветром, потому люди здесь, под землей, и не живут – дышать-то нечем. Вбирают в себя пыль и сухость туннелей, дышат, как кроты, землей и собственными испражнениями. Ветер, видите ли, давно не гуляет по туннелям – байки все это!
Он почувствовал, как целлофан резко опускается ему на лицо. Тяжелые руки завязывают узелок и держат. Воздуха хватает на несколько вдохов. Тело трясется, инстинкт самосохранения дает импульс рукам, чтобы те как можно скорее скинули удушающий колпак, но тщетно. Голова валится набок, и он отключается…

Наверху слишком душно. Даже противогаз не всегда помогает абстрагироваться от мыслей о витающей в воздухе радиации.
Говард идет справа от него. Старый друг, не раз вытаскивал из передряг, притом как внизу, когда на пьяную голову Андрей чуть не подрался с офицером красных, так и наверху, буквально вырывая пару раз из смыкающихся челюстей. Сам он был не отсюда – с какой-то дальней станции. К ганзейцам попал по чистой случайности. Книжки для браминов таскал, но не из библиотеки, а из книжных магазинов – Ленинку избегал, словно боясь всей мистики, связанной с этим местом. Иногда его книжным червем еще звали – за привычку читать все то, что тащит. Вот и в этот поход пошел еще и потому, что неподалеку располагался один из крупных книжных магазинов Москвы.
Его мотивы всегда были какими-то не от мира сего. Книжечки принести, людям помочь, кошечку бездомную приютить. И именно это Андрею не нравилось. Слишком правильный, слишком светлый, разве что нимба над головой не хватает. А помазанников Божьих этот новый мир не любил.
– Как у вас там с Яной? Все нормализовалось?
– Разошлись мы.
– Налево ходила? Я тебе всегда говорил, что использует она тебя, а ты и в ус не дуешь. Вертит тобой, как хвостом. Ты ей все книжки, ерунду какую-то с поверхности таскал. Небось, позарилась на другого хахаля, с которым все проще? Баб в постели удивлять надо, особенно с нашей работенкой – каждый раз, как в первый раз, на кой черт ей все твои безделушки?
– Сгниешь ты в своем фарисействе, Андрей, помяни мое слово. Бывает так, что людям просто нужна пауза. И я ее понимаю. Прошлое, Андрей, оно редко кого отпускает. Впивается клещом и сосет соки из организма. Смешно и подумать, но мы сами сейчас – как блохи на асфальтовых простынях прошлого. Копошимся в тканях, ищем чего-то.
– Ты бы в других простынях лучше копошился, – рассмеялся Андрей, но товарищ этого не заметил.
– Мне бы бросить ее, будто и не было ничего… Нет, Андрюх, я тебе так скажу – любовь, она приходит внезапно, врезается в тебя кинжалом, а потом издевательски медленно выходит, оставляя рубцы. Но если после всего этого она каким-то чудом дарует вам дружбу, значит, вы еще не потерянные моральные инвалиды, и все, что было, – было настоящим.
– Хрень все это. Не было этого раньше, а сейчас – тем более. Бабам нынче мужик под боком нужен, а не романтичное тряпье. Впрочем, дело твое, – отмахнулся от него сталкер, не веря в такой поворот событий.
Каждый шаг он делал осторожно, сканируя прибором ночного видения землю под ногами. Две бомбы в рюкзаке – его личный крест, который он должен был в прямом смысле нести на своих плечах. Последний шанс на искупление. Сделает все как надо, вернется в Полис и возьмет перерыв. От частых выходов на поверхность он совсем сдал. В редкие часы забвения все чаще снились кошмары. Голоса в голове, головокружения – все это стало чем-то обыденным, повседневным, а вспышки внезапного гнева под влиянием алкоголя приводили в лучшем случае к дракам. Хорошо, хоть Максима Евгеньевича знал и был у него под защитой. На другой станции за поножовщину и домогательства давно бы поставили к стенке – и дело с концом. Врач что-то писал про маниакальную депрессию, но он знал, что просто нужен отдых. Вывести радиацию, очистить сознание, ничего больше. И от заветной мечты его отделяло плевое задание.
Взорвать вентиляционные шахты. Завершить то дело, что когда-то было начато им самим. Ганза всегда получает желаемое – пиявкой присасывается, не отпадая до тех пор, пока не насытится, и ты либо терпишь, либо… Случай с гермоворотами вызвал резонанс. Начальством было принято решение срочно покончить с этим. Радикально, без ультиматумов и дипломатии. И сегодня именно он поставит эту точку. Когда все произойдет, они точно пойдут к Ганзе. Отдадут последнее, лишь бы сохранить свои жизни. Потому что они – люди, жадные до своего никчемного существования.
Он уже закончил установку первого заряда, когда за спиной услышал медленные шаги. Андрей резко развернулся. На него смотрел Говард. Связка книг была перекинута через плечо, остальные были в рюкзаке. Он так делал всегда, чтобы утащить как можно больше.
– Ты сегодня быстро, однако, – нарушил наступившую паузу Андрей. – Касса не работала?
– Что это такое, Андрюх? – напарник не обратил внимания на неуместную шутку.
– Где?
– Не прикидывайся дураком. У тебя в руках. Что ты вообще забыл около этих шахт?
– А ты разве не слышал?
– Слышал что?
– Об эпидемии? Мало ли, как эта дрянь еще распространяется. Пойдет дальше по метро, а там и до Полиса недалеко. У Ганзы есть лекарство, только те идиоты все перекрыли, и зараза распространяется там. Это единственный способ заставить их действовать.
– Но там же люди! Ты не думал о последствиях?
– Вот именно! Ослепленное своей гордыней, мол, они могут жить самостоятельно, начальство предает своих же людей. Даже эпидемия ничего не изменила! Потому и выход только один – чтобы народ сам вышел к докторам.
– Не может быть такого! Ганза все врет и просто заставляет плясать под свою дудку, не гнушаясь ничем. И тебе они мозги промыли. Но я с тобой, давай… – Но договорить ему не дали. Выстрел, еще один. Глухой, успокаивающий.
Одна пуля пробила защитный костюм и попала куда-то в бок, другая вошла в ногу. Шах и мат.
Он подошел к раненому другу. Перекинул за спину его автомат, вытащил фильтры и сложил к себе в рюкзак, откинул в сторону нож и разрядил пистолет. После этого взял его под мышки и потащил в сторону.
– Кажется, ты так ничего и не понял, но ведь ты еще поможешь мне, дружище? Ты полежи тут немного, а я закончу. Друзья же должны помогать друг другу, верно?
– Твою мать! Андрей, тебя же используют. Спустили с поводка, как пса. Я же тебе верил, – хрипло отозвался Говард. Он даже не пытался помешать ему. Лишь тяжело дышал и нес что-то бессвязное себе под нос. – Яна, Яна, Яночка.
– Ты бы меня там положил, Гош. Побежал бы разминировать. Ты же спаситель, архангел. А так – отлежишься, а я пока доделаю начатое. Ты все поймешь, но чуть позже.
– Сволочь. Всю станцию…
– Ты уж прости меня, друг. Но это единственный шанс. Одно задание, и мы – граждане Полиса, представляешь? Не так-то просто стать в этом мире кем-то, да? Помнишь, мы еще мечтали, как переедем туда все вместе? Ты, я, Яна твоя. Ну же, Гошан, ты чего? Настоящий друг должен понимать. Ты всегда понимал.
– Книжки. Книжки. Ей. Не донесу.
– Вот так, вот так. – Андрей оттащил сталкера и прислонил его спиной к проржавевшему остову машины. Иномарки, судя по значку. – Я в долгу не останусь, дружище. А встретимся потом, ты мне еще спасибо скажешь. Ты же хочешь к своей Яне, или как там ее? Пока будешь отлеживаться в лазарете, я ей расскажу историю о том, какой ты герой. Сама к тебе прилетит. Век не забуду! Только ты тут останься, ладно? Напоследок уж услужи.
– Стой. – Собравшийся с силами напарник ухватил свободной рукой Андрея за рукав химзы. – Чтоб ты сам себя изнутри сожрал, мразь! Чтоб ты вечно жил с этим!
Андрей закрепил бомбу и сверил время на часах. Шальная мысль поразила его. Он вспомнил о сломанных гермоворотах на станции. Что, если они не откроются, что, если единственный доступ к станции и был лишь через вентиляционный лаз, готовый взорваться в считаные секунды? Выходило, что Гоша прав, и он самолично подписал смертный приговор сотням ни в чем не повинных людей? Да и за ним он не вернется. Паспорт Ганзы – в единственном экземпляре…
Часовой механизм ускорил темп. Участившийся писк сигнализировал о том, что что-то пошло не так. Андрей вскочил на ноги и побежал к выходу. В этот момент раздался взрыв. Его накрыло взрывной волной, отбросив в сторону, как тряпичную куклу…

Он откашлялся. Открыв глаза, он не обнаружил полиэтилена на лице. Дыхание нормализовалось. Разрушенный мир, изъеденный плотоядными кислотными дождями и временем, остался где-то далеко над ним. Андрей вновь был в комнате для допросов.
– Чтоб ты сам себя изнутри сожрал, мразь, – он повторил слова своего друга и зарыдал, как мальчишка. Нервы, натянутые как струна, наконец, оборвались. – Я, это все я! Это я сделал, да! Это я убил их всех. Всех. Всех до единого. Я!
– Спокойней, спокойней! – отозвался знакомый голос из темноты. Послышался звук пододвигаемого вплотную стула. – Кого именно?
– Всех. И Надю, и сына своего, и всех парней в туннеле, и Гошу, и людей на станции. Это все я сделал. Своими собственными руками. Всех, всех сгубил, а сам остался. Это ведь из-за меня она повесилась и сына с собой на тот свет забрала. Я видел. Девушку в метро – ведь мог спасти, а выстрелил! Из-за меня парни полегли – никого не вытащил. Струсил, сбежал. Друга бросил на растерзание, предал его. И людей на станции обрек на гибель. И все ради себя. Будь я трижды проклят!
– Прекрасно, прекрасно! Просто изумительно! Вот так бы и начинал, а не тянул резину! Кажется, вот о чем молчал сталкер, да?
– Я не хочу! Я не могу! Я не заслуживаю жить! Оставь меня тут!
– Конечно, конечно! Кажется, ты начинаешь понимать, друг мой. Сейчас, сейчас. Погоди. Недолго мучиться осталось. Секунду.
Андрей открыл глаза и увидел спину своего палача. Тот направлялся к единственной двери в этом помещении. Радостно, едва ли не насвистывая на ходу, он три раза постучал в дверь. До Андрея доносились отдельные слова: «Наконец-то!», «Сломался!», «Я знал, нужно было только поднажать!». А потом дверь открылась. Из-за нее забрезжил белый свет, заставив его отвести взгляд в сторону.
Дверь закрылась, и он остался в одиночестве. Стены, словно слайд-шоу, открыли ему всю правду. Не было никакого ребенка, не было никакой повешенной жены, не было никаких расстрелянных людей. Ублюдок долго пробивался на свободу, делая один подкоп под разум Андрея за другим, пока не набрал достаточно сил, чтобы вырваться наружу и занять его место. Теперь все вставало на свои места. Каждый элемент мозаики был усилен в разы ложными воспоминаниями, которыми его пичкало собственное альтер эго. Мозговая травма в сочетании с его маниакально-депрессивным состоянием взболтала коктейль безумия, в котором и родился его противник – он сам. А тот времени не терял. Воспользовавшись моментом, инъекцию за инъекцией вкачивал в него яд, низвергая в пучину абсолютной безнадежности. Пока Андрей не сдался. Не поверил в злое порождение собственного разума, тем самым дав ему вольную и выпустив наружу.
Андрей посмотрел на себя. Порезы затянулись, будто никто и не пытал его. Он попытался вырваться, и это ему удалось. Путы спали. В бешенстве подбежал к стене, на которую по-прежнему проецировались картины ложных воспоминаний. Он разбивал до крови пальцы, пытаясь соскрести их, но все попытки были тщетны. Клетка закрылась. Надзиратель занял место бывшего заключенного.

Он поднялся. Лицо было в крови, она стекала через разбитые стекла противогаза. Образовавшаяся под ним лужа была похожа на Евразию. Эта мысль доставила ему неописуемую радость. Главное, что он выкарабкался, наконец, свободен. А все эти мелочи… Пойти, что ли, у второго позаимствовать, как там его? Гоша вроде?
Ему повезло меньше. Труп уже обгладывали собаки. Ветер перелистывал запачканные кровью страницы книг. Пригрозив автоматом, он отогнал их в сторону, снимая с былого товарища противогаз. Ладно, хоть не с лица начали. До станции должно хватить. На рынке Полиса продают и качественнее. Будет первым в списке покупок.
Спускаясь вниз по эскалатору, он напевал какую-то песню. Что-то из забытого старого. В голове он уже прокручивал свой дальнейший маршрут. Та неженка, которая некогда была в его теле, наконец, перестанет мешать. Отныне он будет жить в удовольствие. Теперь в его руках все. Остается только спуститься, получить ту корочку, из-за которой он так долго терпел свою вторую часть, – и все. Дальше будет проще. Он самодовольно потер ладони.
Гермоворота открылись, и ему навстречу вышло несколько человек во главе с командиром. Ощетинившись автоматами, они выстроились в линию.
– Максим Евгеньевич, дорогой вы мой! Признаюсь, не рассчитывал. Но не стоило оно того, полно вам. Я и сам смогу зайти на станцию. Там и атмосферка поприятнее.
– Что ты наделал? – сквозь защитную маску голос начальника казался более грозным, чем был на самом деле.
– Все в порядке, как мы с вами и договаривались – работа сделана. Овации можете припасти до того, как спустимся. Холодно, знаете ли. Да и подлататься надо.
– Ты нас обманул. Нам звонили со станции, сказали, что один из наших что-то такое учудил с их гермой, что все закоротило, и ворота больше не поднимаются. Припоминаешь такое? А теперь вопрос на засыпку – угадай, что дальше? С учетом того, что ты подорвал их последнюю надежду, они все обречены и подохнут там, как крысы.
– Разве не этого все добивались? – лишь развел руками сталкер. – Или я чего-то не понимаю?
– Не понимаешь, Андрюша, не понимаешь. Ты – единственный, кто помимо нас знает правду. Сделать тебя юродивым и повесить на тебя всех собак не удастся – слишком язык у тебя длинный. А нам легенду важно сохранить. Во имя спокойствия Ганзы и всех ее жителей.
– Что все это значит?
– Билетик тебе в один конец прописали, – тяжело вздохнул начальник станции и дал отмашку. Автоматная очередь разрезала ночную тишину.
– Артур, слушай сюда. Объявляем карантин из-за этих горе-сепаратистов. Я выступлю перед народом, мол, поймали и уничтожили банду террористов, которые провели атаку на соседнюю станцию. Кто это – фашисты, коммунисты, полоумные кретины, там уж додумаю. Пока куда важнее замести следы. Ты же возьми парней – попытаемся вскрыть ворота, но без взрывов. Еще не хватало, чтобы второй туннель завалило.
– А с этим что делать?
– А этого – в печь, чтобы ничего не осталось. Хорош тот сталкер, что молчит.
Максим Евгеньевич зашел на станцию и попросил у дежурного закурить. Давно уже сам не выходил на поверхность. А все из-за таких, как этот. И ведь ценный кадр был, чтоб его. Вечно у молодых голову срывает. Может, он погорячился? Но на что только не пойдешь ради поддержания хоть какого-то порядка. Очередная пешка была просто убрана с шахматной доски. Игра продолжалась.

Андрей Гребенщиков
Шеймен

Высокий человек в офицерской форме. Суровый, решительный, надежный. Копни чуть глубже – одинокий, растерянный, испуганный. Его одиночеству двадцать долгих лет, растерянности и испугу – чуть больше двух недель. Свежие чувства, чуть было не позабытые.
Высокий человек в офицерской форме нерешительно мнется на пороге заваленной диковатым – на вид, цвет и запах – хламом комнаты. У офицера и вверенной ему общины на исходе время, припасы и терпение. Но нерешительности пока чуть больше. Он боится нарушить покой хозяина захламленной комнаты. Он должен нарушить покой хозяина захламленной комнаты, от хозяина захламленной комнаты зависит жизнь всей Общины – полутысячи взрослых, ста двадцати детей, трех десятков стариков, а еще фермы на полторы сотни свинячьих голов и туш – но как же ему не хочется…
– Шеймен, прости, что… – начинает человек в офицерской форме и смолкает. Выжидательно, с опаской всматривается в лицо того, кого назвал английским shaman. Шеймен – это, конечно, прозвище. Когда-то, уже во времена всеобщего одиночества, у шамана было имя, обычное, человеческое, ничего не значащее, но с тех пор многое изменилось.
Шаман – лысый (человек?), вся голова – в татуировках. Шея, ключицы, голые плечи, даже уши и (закрытые) веки покрыты вязью цветных малопонятных узоров. Урод. Правильный череп, тугие, налитые силой мышцы торса и рук, чистая без изъянов кожа, длинные, ловкие пальцы – он почти красив.
– Шеймен, свиньи на ферме дохнут с голода, мы должны пополнить припасы. Ты нам нужен… Пожалуйста.
Шеймен лениво, очень-очень медленно открывает глаза. Человек в офицерской форме внимательно всматривается в их цвет – разный, в зависимости от настроения. Сейчас на него (сквозь него) глядят два нейтрально-серых зрачка. Человек вздыхает про себя, не зная, к чему готовиться.
– Помоги.
Шеймен смотрит, Шеймен еще чего-то ждет.
– Прости их… если хочешь, жены погибших… – офицер замолкает, с трудом подбирает слова. – Жены погибших в прошлом инциденте охотников будут молить у тебя прощения за свои глупые слова. Шеймен, хочешь?
Шеймен качает головой, он не хочет. Шеймен двумя пальцами тычет в сторону своих нейтрально-серых глаз, затем сжимает кулак, держа его на уровне глаз – любых, и нейтрально-серых, иногда добро-зеленых, часто ало-яростных, нередко загадочно-синих. Любых.
Человек в офицерской форме прекрасно знает этот жест, его он видит пятый день подряд. Шаман вновь будет смотреть в будущее, гадать на предстоящую охоту. Прошлая вылазка унесла жизни восьми сталкеров. За все годы, что шаман покровительствовал Общине, за десятки и десятки охот погибло в два раза меньше – Шеймен впервые не увидел (не предвидел?) засаду мутантов. Быстрых, умных, смертоносных. Глупые женщины, несчастные женщины, верившие в его непогрешимость и неуязвимость своих мужей под его защитой – прокляли впервые промахнувшегося шамана.
И теперь он смотрит в будущее. Пристально, глубоко, настолько глубоко, что человеку в офицерской форме и не снилось в его «одиноких» кошмарах. И всегда – вот уже четыре дня подряд – видит одно и то же. Сейчас он прогонит отчаявшегося человека в старой, порядком поношенной офицерской форме и будет вновь смотреть. Глубоко-глубоко.
Человек в офицерской форме хочет махнуть рукой – демонстративно, зло, безнадежно. Но шаман уже не здесь, он скрыл глаза под татуированными веками – и демонстрировать что-то уже некому. И незачем. Офицер уходит – туда, куда не хочет идти, в общину, где ждут ответа и надежды. И где сегодня не дождутся ни того, ни другого.

* * *

Шеймен ныряет глубоко-глубоко, настолько глубоко, что не может вспомнить старого измученного человека в форме. Здесь нет ни времени, ни места, ни человека в форме. Едкая, беспросветная темнота и вязкая, без малейшего звука тишина. Это – будущее, которое пока не наступило. Его еще нет. Есть только Шеймен, его протянутая ладонью вверх рука и ожидание. В раскрытую ладонь ложится монета. Ее не было здесь и не будет после, когда она взлетит и упадет обратно в ладонь. Она покажет Шеймену свою грань и вновь перестанет быть.
– Орел, – думает Шеймен оглушительно громко. Он не знает, кто должен его услышать, но старается изо всех сил. – Орел!
Подбрасывает монету. Ловит. Держит сжатый кулак перед своими ало-яростными глазами. Разжимает пальцы. Решка. Опять. Всегда. Он хватает монету, чтобы перевернуть, увидеть нужную грань, но другой грани нет. Есть только решка, всегда только решка. Он забудет свое видение, оставит в глубине и снова – завтра, через неделю, сотни раз подряд – загадает орла.
Дело в нем, ему нельзя вести людей на охоту. Благословение обернулось проклятьем.
Шеймен открывает глаза. Он снова здесь и сейчас. И он кривит губы в злой усмешке. Здесь и сейчас. Если судьба зла к нему, он сломает эту судьбу, он создаст себе новую. Сам. Ведь он – Шеймен. Тот, кто видит, тот, кто может.

* * *

Безмолвный Екатеринбург под слоем грязно-серого пепла. Укутан радиоактивной пылью, ловит последние отблески солнца, вязнущего в трясине горизонта. Серый город теряет свой единственный цвет, сливаясь с бесцветно-темной ночью. Умирающему городу страшно, он боится однажды стать мертвым, он боится остаться с ненавистной ночью навсегда.
Уцелевшие многоэтажки Новой Сортировки почтительно гнутся пред низкорослой Старой Сортировкой. Старая Сортировка почтительно тянется к земле. Земля – это руины, вывернутые наизнанку дороги, завязанные в узлы улицы и переулки. Всё, как всегда, всё, как везде. И только люди… людей слишком много для этого места.
Тринадцать охотников. Много. Слишком. И число так себе. Возможно, в Общине не страдают суевериями либо считают его, Шеймена, четырнадцатым охотником. Напрасно: сталкеры отдельно, шаманы отдельно. Тринадцать. Плохое число.
Массивные ворота за спиной гремят железными запорами, отрезая Общину от охотничьих угодий. Впереди пустырь Старой Сортировки, метров двести выжженного пространства. Бесцветно-серый асфальт под ногами, бесцветно-грязное небо над головой, позади запертые двери – под цвет этого мира – выцветшие, впереди – за пустынным пятачком – переполненные хищниками джунгли из железобетонных развалин. Осколки, трупы высотных и не очень домов, ржавые скелеты выпотрошенных машин, мертвая память о мертвом городе. И новая жизнь, голодная, злая, неукротимая.
Охотники – все тринадцать – прекрасно понимают, кто они и что они без шамана. Шаман… ему плевать на то, кто и что понимает. Или кто чего не понимает. Это все не имеет значения. Никакого. Ему нужно вывести группу на огневые рубежи, приманить нужных животных, а потом вернуть охотников в Общину, уже с трофеями. Все. Простая схема, внезапно давшая сбой несколько дней назад. Почему все пошло не так – это правильный вопрос, вот, что имеет значение.
Внизу в канализации живут сомнамбулы – тупые злобные твари, похожие на гусениц-переростков. Днем твари охотятся, ночью забываются крепким до беспробудности сном. Сильные физически, совсем задохлые на голову – никакой ментальной защиты, спящих их можно брать «голыми руками». Только пробейся в крошечный, беззащитный мозг и отдай команду – весь выводок уродов тут же рванет наверх. Не приходя в куцее сознание. Весь выводок уродов, послушный воле Шеймена, безропотно пойдет на убой, под ножи мясников, на корм свиньям, не брезгующим таким уродливым и неаппетитным угощением. Охотники – так происходит в восьми случаях из десяти – не сделают даже выстрела. В оставшихся двух случаях автоматными (совсем редко – пулеметными) очередями придется отсекать не в меру ретивых мутантов, покушающихся на медленно ползущую в Общину людскую добычу. Такая вот охота.
Но в прошлый раз сомнамбулы не отозвались на Зов. Шеймен не смог пробиться туда, где всегда хозяйничал безраздельно. И группе пришлось охотиться на менее привычных жертв, в менее удобных условиях. И гораздо менее удачно.
Хватит. Сейчас он все сделает как надо. Шаман застывает на месте в предвкушении, настает время силы. Настоящей, а не той бледной тени, что обитает в охотничьих огнестрелах. «Пуля – дура, шаман – молодец». Шаман улыбается: пора насладиться тем, что имеешь. Дар – это… благословение проклятых времен, компенсация за среду обитания, в которой невозможно обитать. Без силы.
Шеймен с наслаждением потягивается, разминая мышцы. Пора.
Мастер Вит учил – все есть вода. Все мы – дети Великого Океана. Великого Океана. Жизнь, смерть, сила – все Океан. Если ты видишь его, если ощущаешь его, то можешь почерпнуть («одолжить» – говорил Мастер Вит) немного силы. Ровно столько, сколько сможешь унести. Ни меньше ни больше. Пора.
Шеймен закатывает глаза, раскидывает руки в стороны и погружается в Океан… Пытается и не может. Океана нет. Глаза Шеймена непроизвольно распахиваются: Океана нет. Океана нет!!! Откуда, черт побери, ему черпать силу?!
Спокойно. Спокойно, это просто осечка. Нервы, усталость, печать прошлой неудачи. Это странно, это неправильно, но так уже бывало. Давно, во времена обучения. Нужно всего лишь нащупать потерянную нить, поправить сбитый прицел.
Шеймен оборачивается к охотникам. Легкая калибровка силы совсем не помешает. Шеймен легко касается сознания ближайшего сталкера. Страх, тревога, напряжение. Привычная картина. Нет, еще кое-что. Сомнение! Ого, пушечное мясо позволяет себе усомниться в нем – Шеймен еле слышно хмыкает. Забавно. Извечное подобострастие с новым – кисловатым – привкусом. Приторное, а теперь еще и кисло-приторное – какая гадость!
Следующий сталкер. Страх, ожидание, сомнение.
Третий, четвертый, десятый. Сомнение. Недоверие. Укор. «Поганый мутант». Да вы совсем осмелели… Акела промахнулся, да? Шакалы – верные спутники неудачи, она их манит. Падальщики.
Тринадцатый. Тринадцатая – даже так! Шеймен почти удивляется: под «бесполой» химзой и уродливым противогазом скрывается самка – впервые на арене. Особь еще более слабая, чем любой беспомощный мужик из дюжины. Солдатка. Вдова сталкера, убитого на прошлой охоте. Зачем она здесь? Ненависть, месть? Шаман с интересом погружается в ее разум. Она думает о черепе, его лысом черепе. В своих фантазиях Солдатка целует, лижет, покусывает и даже, забыв о пропорциях, пытается засунуть его лысый череп в свой ненасытный рот.
«Фрейд в восторге», – Шеймен отстраняется от чужого разума. Радиация, импотенция мужа, изголодавшееся тело – обычная история. Но на памяти шамана это первый случай, когда его правильный, красивый череп используют столь не по назначению… это могло бы быть обидно, не будь смешно.
Смешно. И бабу – дуру – жалко. «Жалко?» – Шеймен прислушивается к непривычному слову, непривычному чувству. Жалко. Пустое слово, бессмысленное чувство. Но ведь жалко…
Пора заниматься делом. Если он опять облажается, придется жалеть всю Общину. Посмертно.
Шеймен набирает полную грудь воздуха, закрывает глаза. Нужно отключиться от этого мира, чтобы почувствовать тот, другой. Который глубже. Нижний мир. Его стихия – вода. Суть нижнего мира, кровь нижнего мира, материя нижнего мира. Вода. Она даст силу, она откроет  глаза. Вода. Океан Воды.
Совсем рядом, нужно лишь зацепиться! Чужое воспоминание – крюк в прошлое. Он  сидит в машине. Вокруг все белое – это снег . Холодный, мертвый, укутавший. И ветер – пронизывающий, убийственный. И мороз – злой, беспощадный. Нетерпеливый.
Холодно. Очень холодно. Руки без перчаток дрожат, он  никак не может попасть ключом в замок зажигания. Дует на руки, отдает немного внутреннего тепла. Щелк, ключ в замке. Хорошо. («Что ж так холодно?!») Немного повернуть, четверть оборота, не больше. Оживает радио, бойкий, не по погоде радостный диджей убеждает всех оставаться дома. Еще четверть оборота, включается бензонасос. Кровяная система промерзшего насмерть автомобиля. Что-то гудит и щелкает. Электричество вяло бежит по окоченевшим проводам. Железу плохо, железу тяжело, оно хочет спать до весны и смотреть свои железные сны.
Последний оборот, самый важный. Выдохшийся аккумулятор должен отдать последние силы, вложить весь заряд в свечи, чтобы те вспыхнули и воспламенили не желающее гореть топливо. Последняя – самая горячая, самая искренняя – молитва автомобильным богам, проклятье зиме, надежда – себе. Щелк.
Шеймен отталкивается от чужого – кого-то из сталкеров – воспоминания и проворачивает ключ  в замочной скважине  сознания. Щелк.

* * *

Не завелась, не поехала. Нет Океана, нет Воды. Все пересохло. И даже жалость к себе пересохла, дневная норма глупого чувства потратилась на бабу-дуру. Теперь он глух и слеп, как обычные охотники, и так же бесполезен.
«Ничего не вижу, ничего не слышу, никому ничего не скажу». Шеймен не любит говорить, потому что не умеет. Разучился. Разучили. Когда изгоняли из Пояса Щорса. С позором, с проклятиями и прочими «благими» пожеланиями в долгую дорогу. Еще один эпизод, который не хочется вспоминать, еще одна зарубка на мутировавшем сердце, о которой не хочется говорить… Шеймен, дружище, посмотри, ты же теперь слепоглухонемой, не хочешь поболтать об этом?
Шаман машет рукой: «За мной». Охотники – все двенадцать с половиной – дружно идут за ним. Охота начинается, впереди адреналин, веселье, кровь и победа. Веди нас, мутант, мы снова верим в тебя, лысый, уродливый шаман.
Шеймен – лысый, уродливый мутант, – не пользуясь внезапно замолчавшим талантом, прекрасно видит близкое и уже совсем неотвратимое будущее. Адреналин и кровь там льются рекой. Слепец ведет слепцов на охоту.

* * *

Группа устроилась на первом этаже заброшенного – еще до войны – барака. Окна на восток и запад: отличный обзор пустыря перед Общиной – двести метров хорошо простреливаемого пространства, и чуть хуже вид на плотную городскую застройку с противоположной стороны. Старое, хорошо «намоленное» место, охотники останавливались здесь всегда. Часть группы – западная – отслеживала (и отстреливала) незваных гостей из города, восточная – бдила за шествием сомнамбул, приманиваемых Шейменом в Общину. Двадцать минут не очень обременительной охоты (чаще всего без единого выстрела), и отважные воины возвращались домой.
Сегодня все, как всегда. Только без сомнамбул. И Шеймена. Прежнего Шеймена. Да и домой нынче вряд ли кто-то вернется. А так все отлично, все в порядке. Все пока живы-здоровы, ждут чего-то. Ждут чего-то от того, кого с ними нет. Прежнего Шеймена.
Слепые глупцы и слепой слепец. Шеймен смеется, вся команда (словно по команде) смотрит на него. Они ловят каждый его жест, преданно заглядывают в рот (некоторые еще и лысым черепом непотребствуют). Глупцы.
«Я ничего не могу», – мог бы сказать Шеймен, если б мог. Снова смеется. Снова тринадцать голов синхронно поворачиваются в его сторону. Забавно. Только быстро надоедает. В новом мире – совсем новом, в том, где нет Воды и неоткуда черпать силу, – скучно. Плохо с развлечениями. Из всех развлечений – только дурной, беспричинный смех и «синхрон». А еще – ожидание смерти. Смерть, приди, сделай нам весело.
Снова засмеяться Шеймен не успевает. Внезапно он ощущает давление, чей-то взгляд. Не охотников, не бабы-дуры, те прожигали его череп, этот же взгляд, словно буравчик, проходит сквозь кости, впивается прямиком в мозг. Вз-вз-вз. Буравчик раскручивается: взгляд-сквозь-мозг. Вз-вз-зг. Лязгает, упирается в сознание. Отступает на миг и бросается в атаку с новыми силами. Вз-вз-вз-зг-зг-пробил-вз-вж-вж.
Ментальная бормашина для перфорации больного (кариесом?) мозга. Действительно больно, шаман кривится, с трудом удерживается на ногах. Больно. И ответить – сегодня – нечем. «Я сдаюсь». Вот и весь ответ. Больно.
Я сдаюсь.
Безумный «стоматолог» манит Шеймена к себе. Куда-то наверх, на второй этаж.
Охотники – не видя, не понимая, все как всегда, – с испугом смотрят на уходящего шамана.
Сидеть, ждать – отмахивается от них уходящий шаман. Ноги сами несут его вверх по лестнице. Скрипучей, пыльной. Скрип-скрип. Разойдись, народ, лысая сомнамбула идет!
Неприятное ощущение, особенно для того, кто годами приманивал настоящих сомнамбул на бойню. Топоры и молоты. Бах-бах. Пилы по костям. Вжик-вжик. Сытые свиньи довольны. Хрю-хрю. И снова бах-бах, вжик-вжик, рыг-рыг, сытые сытыми свиньями общинники довольны.
Какой стремительный регресс по пищевой цепочке… По лестнице вверх, чтобы по цепочке вниз. Корм уже в пути, на негнущихся ногах ползет кому-то в пасть. Зубастую (клац-клац), зловонную пасть.
Второй этаж. Затхлый, темный, бездвижный. Обманчиво тихий.
«Кушать подано», – громко, чтобы нарушить тишину, думает Шеймен. Ему неуютно здесь, слепота тяготит его. Кто-то пристально, в упор разглядывает Шеймена. Шеймен видит лишь кружащуюся в воздухе пыль да смутные, неподвижные силуэты, укрытые этой пылью. И, конечно, тьмой. Возможно, это мебель, возможно, груды мусора, возможно, смерть, берущая его на прицел.
«Орел или решка?» – возникает в голове вопрос. Возникает из ниоткуда, из тишины и пыли.
Шеймен медлит с ответом. Он не любит, когда без спроса вламываются в сознание – это его талант, это его привилегия, это только его право. Только его!
«Орел?»
Шеймен не сдерживает ярость, глаза его наливаются алым: цветом, кровью, огнем. Он накручивает себя. Силу дает не только Вода, Силу можно занять и у Огня!
«Решка?»
Нужна только искра, чтобы вспыхнуть. Всего лишь маленькая искорка. Щелк.
Не заводится. Здесь полно силы, полно Огня, Шеймен чувствует его жар, но эта  сила подчиняется кому-то другому.
«?»
Кажется, весь этаж пылает, воздух густеет, воздух становится вязким. Воздух – обжигающий, невыносимый – заливается жидкими струями за шиворот, прорывается с каждым вдохом в легкие, залепляет слепые, ничего не видящие глаза. Огонь – чужой, непререкаемый – требует ответа. Огонь нетерпелив, огонь чувствует плоть, огонь пожрет все.
«Орел!» Всегда орел, раз за разом. Орел.
Огонь отступает, возвращается в породивший его ад. Воздух больше не плавится, не дрожит. Можно снова дышать, можно еще немного пожить.
Дзинь. С веселым звоном у ног шамана приземляется монетка. Крутится, подпрыгивает, настойчиво выбивает из деревянного пола мелодичный «дзинь». Дзинь-дзинь, орел-решка, дзинь-дзинь. Монетке скучно у ног шамана, она рвется на волю, катит по скрипучим ступенькам – дзинь-скрип, скрип-дзинь, и наконец затихает где-то в глубине первого этажа.
Секунды, обманчивые мгновения, наполненные ожиданием. Грань между «было» и «не будет».
Внизу становится громко . Возня, резкий треск выстрелов, крики. Через секунду – вопли. Оглушающие, на ультразвуке, захлебывающиеся, на крови. Все, тишина. И здесь, и там. Гармония смерти.
Ти-ши-на. Мол. ча. ние. «О чем молчат мертвые сталкеры?»
Слепой Шеймен всматривается в темноту, глухой Шеймен слушает тишину, немой Шеймен кричит в непробиваемую пустоту. У него есть свой вопрос, который требует ответа.
Но он не успевает, спрашивать больше некого. Пелена, окутавшаяся сознание, спадает. Он снова «видит» и «слышит». Двенадцать остывающих аур внизу. Сотни спящих – и больше никому не нужных – сомнамбул в самом низу. Еще ниже самого низа клокочет ад, рвущийся наверх. И Шеймен слышит его.
Баба-дура, тринадцатая аура. Шеймен видит ее. Солдатка перепугана до смерти, захлебывается слезами, ее сердце отчаянно колотится (Шеймен слышит его). Но она жива. Ее жизнь – это послание. Послание ему, Шеймену.
Шеймен видит послание, но не может прочесть. Пока не может.
И не хочет. Он устало садится на пыльные ступени. Лениво поигрывает вернувшейся к нему силой. С недоверием всматривается в будущее. Дорога, боль, мгла, немного ответов. И снова дорога. Боль, тишина, немного вопросов. А в конце – отложенная пока смерть. Она всегда там – в конце. Терпеливо ждет на финише, лыбится щербатым ртом, приветливо машет острой косой. Решка, всегда только решка…
Через минуту Шеймен встанет, спустится на мертвый этаж, успокоит бабу-дуру – она будет долго-долго лепетать о монстрах, вышедших прямо из стен, об ужасных мутантах, разорвавших всех сталкеров в клочья и почему-то пощадивших ее одну. Шеймен внимательно осмотрит совершенно целые трупы охотников, испорченные  лишь пулевыми отверстиями, но ничего не скажет бабе-дуре. Зачем ей знать о том, что люди сами перебили друг друга, зачем ей знать о могучем ментале, от которого Шеймен не смог защитить ни себя, ни группу? Он обнимет ее, расскажет утешительную сказку, пообещает защитить, и они вместе пойдут искать смерть. Но это будет через минуту, а пока – вечная вечность для того, чтобы перевести дух, насладиться тем, чего не имеешь, ощутить то, чего уже не потеряешь. Покой длиной в вечную вечность. Шестьдесят секунд. Тик-так. Тик-так. Посидим на дорожку?

Ирина Бакулина
Венерина мухоловка

Лешка Бемоль, причисленный балагуром Жекой Шорохом к виду «жаворонок долбаный», и в самом деле любил встречать рассветы. Даже сейчас, в первом в этом году рейде до Брянска, загребая веслами ледяную воду разбухшей Снежети и Белобережского водохранилища.
Небо на востоке светлело, приобретая жемчужно-серый оттенок. Берег по правую руку Лешки, почти скрытый пластами тумана, мелодично звенел, и лишь изредка это слаженное свиристение пичужек перебивал то сиплый мяв, то сухое отрывистое щелканье.
Лешка сморщил нос: эх, сейчас бы не весла в руки, а разлинованный под ноты блокнот и карандаш. Сидевший на корме Андрей Снегирь укоризненно покачал головой и просигналил: «Быстрее».
«Раз!» – поспешно скомандовал себе Лешка, откидываясь назад и всем корпусом ощущая упругое сопротивление воды.
«Два!» – приподнял лопасти над водой, выпрямился.
«Три!» – подался вперед, а весла отвел назад.
«Четыре!» – осторожно опустил их, чтобы не плеснуть.
И заново, и так далее, не отвлекаясь на посторонние мысли.
Вот тот же Андрей – не думает черт знает о чем, а сканирует пространство взглядом, словно спаренный пулемет. Или Костя Ларин по прозвищу Лори, который сидит на носу лодки. Он уж точно – весь внимание и, наверное, даже не моргает. Впрочем, он же чемпион города по «гляделкам»: выкатывает глазища на целых полчаса, не меньше.
Ну а командир? Лешка мельком оглянулся на передовую лодку. Конечно же, Бурят застыл на ее носу гранитным валуном. Кряжистый, почти квадратный, он всегда двигается как-то боком, словно гигантский краб, но при этом стремительно и бесшумно. Ему чуть за сорок, а он весь седой, и всегда таким был, сколько Лешка себя помнит. На веслах в той лодке вальяжный чернявый Паша Грач с длинным подбородком, наверняка сейчас еще и сосредоточенно выдвинутым вперед. И даже болтливый Шорох, расположившийся на корме, весь обратился в зрение и слух. Хотя как раз у Лешки слух идеальный, но Жека смотрит на него снисходительно, мол, кому сейчас нужна твоя музыка, Бемоль несчастный…
Андрей насторожился, мотнул головой и просигналил: «Уже скоро».
Лешка взял чуть правее и усмехнулся про себя. А вот и нужна музыка. И книги нужны, и картины, и рыжие бархатцы на маленьких клумбах возле чудом уцелевшего детского сада «Мишутка», и вообще все, что помогает человеку оставаться человеком. Лешка – отличный снайпер, ножи лучше всех метает. Мог бы жить и в ус не дуть, но все-таки уничтожать – не создавать.
Две лодки одна за другой скользили по воде, приближаясь к сухим зарослям густого камыша, над которыми уныло нависали темные, еще голые деревья.
Лешка еще раз оглянулся, чтобы сориентироваться, и тут росшая у самого берега высокая сосна полыхнула ярким молочно-белым светом, и по водной ряби заплясали рваные сполохи.
– Табань!
Лешка резко выдохнул от напряжения. Андрея качнуло вперед, но рыльце его автомата вновь моментально уставилось куда-то за Лешкино плечо.
– Тихо, парни, – пророкотал Бурят. – Тихо.
Через пару секунд дерево погасло и зашипело, окутавшись черным дымом, словно гриб-дождевик, разбрасывающий споры. Шипящая туча сорвалась с ветвей, быстро пронеслась над лодками, повернула назад и растворилась в прибрежных зарослях.
Лешка, выпустив весло, отмахнулся от жука величиной с патрон от «макарова», который ткнулся ему в плечо, бледно мигнул и понесся вслед за роем.
Тишина. Мягкий плеск черных матовых волн о борта лодок. Утренние сумерки клубились туманом.
Бурят некоторое время всматривался в берег, потом скомандовал, уже не таясь:
– Вперед.
Грач, а следом и Лешка вновь налегли на весла.
Это повторилось еще трижды: на берегу вспыхивало дерево, почти тут же гасло, шелестящая туча перелетала чуть дальше и на некоторое время затаивалась.
– Отец мне рассказывал, – тихо проговорил Андрей, чуть подавшись к Лешке, – как до войны дачу строил. Двухэтажную, с широкой лестницей. И напротив каждой ступеньки светодиоды вмонтировал. Идешь – загораются. Прошел – погасли. Ничего не напоминает?
– Думаешь, нас кому-то подсвечивают? – хмыкнул Лешка, ощущая, как по спине пробежал неприятный холодок.
Андрей вдруг подобрался, прищурился и указал кивком:
– Пристань.
Они причалили недалеко от заброшенной спасательной станции, в густых прибрежных зарослях, затянутых туманом. Вытащили обе лодки повыше на берег и выбрались из тяжелых отсыревших кустов на заросший молодой травкой пляж, где ржавели покосившиеся грибки, турники и одинокий катамаран с пробитым, точнее прокушенным, днищем. Чуть дальше виднелись кабинки для переодевания, исклеванные пулями, и высился неприветливый лес.
Бурят постоял, раздувая ноздри, окинул отряд цепким взглядом и махнул рукой: «За мной».
«Интересно, а здесь что-нибудь изменилось с ноября? – подумал Лешка, вешая на плечо СВУ. – Хацуньская аномалия вон как сдулась. Глядишь, скоро и радиосвязь к нам пробьется, и в Брянск напрямик по дороге топать станем, а то и по железке ездить. Это тебе не водные кругаля наматывать».
Вдруг шедший впереди Андрей замедлил шаг.
– Что? – шепнул Лешка.
– Да хрень какая-то, – Андрей повел плечами.
– Стоять, – бросил Бурят, вместе с Пашей осматривая ряд черных изогнутых кольев, преградивший отряду путь. – А лучше вообще отойдите.
– Будто глаз закопали, а ресницы наружу, – с тихим смешком заметил Жека, отступив к Андрею и Лешке.
Грач тронул дулом карабина одну полутораметровую «ресницу», и из-под земли взметнулись гигантские зеленые челюсти с алой пастью. Бурят отскочил, дуплетом разрядив обрез и чуть не упав, а Паша внутри схлопнувшихся челюстей глухо взвыл и умолк.
– В морду не стрелять! – Бурят отбросил дымящийся обрез и выхватил второй такой же. – В морду не стрелять!
Они всадили в мохнатый стебель десятка три пуль, а потом Жека и Андрей подскочили вплотную с самодельными мачете. Челюсти шипели, колотились о землю, но не раскрывались. Из ран на стебле толчками выплескивался густой мутно-зеленый сок с красными прожилками.
Когда стебель все же перерубили, Жека и Андрей всунули лезвия между челюстями, с трудом отжали несколько сантиметров, и тут мясистые створки, чавкнув, раскрылись сами.
Жека уронил мачете и отскочил в сторону, давясь спазмами, а Андрей тяжело задышал ртом.
– Черт, здесь даже хоронить нечего! – Лори выругался. – Что это за фигня вообще?
– Похоже на венерину мухоловку, – зачастил Лешка, отвернувшись и сглатывая. – Наверное, какой-нибудь любитель экзотики завел себе цветочек в оранжерейке, а когда шарахнуло… вот и результат. Странно, что мы на нее в прошлые рейды не напарывались. И местные ничего не говорили, может, недавно завелась?
Андрей пробормотал что-то насчет Пашкиного карабина, и Лешка услышал, как за спиной тихо чмокнуло. Он содрогнулся, потом неловко выдернул из чехла саперную лопатку и присоединился к мрачному Буряту, копавшему яму возле самых челюстей.

Минут двадцать спустя отряд вышел к облезлому домику, густо оплетенному коричневым плющом. Когда-то здесь было кафе: сохранилась вывеска «Белый Берег», сквозь разбитый камень дорожки и упавшую металлическую оградку топорщились весенняя трава и молодой папоротник. Лешка отрешенно заметил, что у папоротника очень смешные побеги, мохнатые и закрученные бубликом, словно щенячьи хвостики на рисунках детсадовской малышни.
Костя, шедший замыкающим, наступил на черный прут поваленной ограды и взвыл. Он успел даже сделать пару выстрелов, прежде чем зеленые челюсти чавкнули и захлопнулись, а товарищи открыли огонь.
– Назад! – в оконном проеме бывшего кафе появился незнакомый боец, высокий, плечистый, в плотно набитой разгрузке. – В укрытие!
Увидев, что он целится из автомата с подствольником, Лешка ощутил горячий толчок внизу живота и метнулся за толстую сосну.
Грохнуло.
Выждав пару секунд, Лешка выглянул из-за дерева. Большие распахнутые челюсти, в которых виднелось что-то темно-красное, лежали неподвижно, а вокруг, как с ужасом понял Лешка, разметало взрывом еще несколько челюстей помельче. Если бы Жека с Андреем пошли на мухоловку с мачете, как в прошлый раз… Лешка невидяще уставился на перекрученный металлический мостик через канал. Арматура торчала во все стороны, и мостик напоминал гигантскую гусеницу, ощетинившуюся ядовитыми волосками. В голове Лешки звенело, путались какие-то обрывки мыслей, и он едва смог выговорить главное, что лихорадочно стучало в висках:
– Эта дрянь за нами охотится!
– Она на всех охотится! – рявкнул незнакомый боец, перемахивая через подоконник. – Вы что, знака не видели? Я же на берегу знак воткнул, написал на доске, чтобы не дергались никуда и проводника ждали!
Бурят, шагнув из-за широкого корявого ствола, утыканного осколками, покачал головой:
– Не было никакого знака.
– Зато там Паша Грач погиб, – процедил Андрей. – Его сожрала вот эта вот зеленая тварюга. Так что был ли знак, мужик?
– Был, – боец сердито посмотрел прямо в глаза Андрею. – Был! Значит, эта дрянь теперь и здесь развлекается. Черт, не знал, что мухоловка научилась через канал перебираться… Мы же в подвале ночевали, а там не слышно ни хрена.
– Мы?
– Я и мой барбос. Не пугайтесь, он не кусается. Но и его не пугайте, уговор?
– Уговор, – помедлив, отозвался Бурят.
Боец вздохнул и дружелюбно протянул руку:
– Егор Лихачев. Можно Лихач. А ты, видимо, Бурят?
– Он самый. – Бурят ответил на приветствие. – Имя не скажу, все равно никто не запоминает. А это Андрей, Жека и Лешка.
– Ага. Ну а барбоса моего зовут Север. Он показываться не спешит, потому что… просто потому что. Итак, вам нужно объяснить диспозицию, вы же в своем Карачеве без связи сидите, верно?
– Да уж объясни, – скупо кивнул Бурят. – А так-то многовато изменилось за полгода.
– Объявилась достаточно умная венерина мухоловка. То, что вы видели, – лишь малая часть одного растения, потому как все челюсти между собой корнями связаны. Где центр, хрен его знает, но найду – выжгу к чертям. Этот цветочек и до Войны особой милотой не отличался, – Егор улыбнулся краешком губ, – а теперь мутировал в очень… нервную тварь.
– Гигантская мухоловка, – повторил Бурят ровным тоном. – Нервная тварь.
– Именно. Сюда, по эту сторону железки, с декабря никто и носа не кажет, мухоловка жрет только в путь. Зима ей нипочем.
– А ты почему здесь? – подозрительно спросил Андрей.
– Север чует эти сволочные челюсти, а я умею их обходить, – Егор повел рукой. – Вот мы и ждали, пока лед со Снежети не сойдет, а зубастые вонючие лоси подальше не откочуют и путь вам не освободят. Дед Семен сказал, первый отряд из Карачева обычно в это время и приходит.
– Дед Семен? – обрадовался Лешка, не обратив внимания на предупреждающий взгляд Андрея. – Жив? Он же болел здорово!
– Говорит, передумал помирать, – Егор доброжелательно кивнул. – Больно жить стало интересно.
Лешке Егор нравился все больше и больше.
– А что ты вообще забыл в Белых Берегах? – снова вклинился Андрей. – Ты же явно не местный.
– Людей отсюда вывожу.
– Как-то не сходится, Лихач. Сам говорил: сюда никто не суется.
– Ну вы же сунулись.
Помолчали.
Лешка подумал, что ему очень хочется верить этому Лихачу. К тому же что им еще остается? Они столкнулись с жуткой мухоловкой и дважды потерпели поражение. Если есть шанс убраться отсюда живыми, надо им воспользоваться. А уж как вернуться в Карачев, они потом придумают. Обязательно.
– Послушай, Егор, – медленно проговорил Бурят. – Я уже двоих потерял. И нас ждут в Брянске. Хотел вести – веди. Только больше пары гранат не дам.
– Оставь себе, пригодятся, – Егор потер лоб. – Ладно, давайте похороним вашего парня и пойдем.

Немного постояв над могилой, освещенной неярким утренним солнцем, Бурят вздохнул и посмотрел на Егора.
Тот вдавил в земляной холмик гильзу от автомата и заговорил:
– Напрямик к вокзалу дороги нет. Север в ту сторону даже смотреть не хочет. Пойдем кругом, мимо стадиона, дальше – по Пролетарской до «пожарки», а потом – по Коминтерна до железки. И вернемся по шпалам.
Егор решительно кивнул сам себе и зашагал вдоль канала, не заботясь о том, следуют ли за ним остальные. Из-за угла бывшей кафешки выскочил крупный черно-белый хаски и устремился следом за хозяином.
Лешка удивленно присвистнул. Андрей переглянулся с Жекой, хмуро покосился на Бурята и качнул головой, однако тот жестом приказал идти за непрошеными проводниками.
Лешка повесил на плечо СВУ и заторопился за Егором и Севером.
От канала тянуло сыростью и грязью, кое-где на берегах еще лежал снег. Лешка с наслаждением щурился на солнце и страшно хотел потрепать Севера по стоящим торчком ушам. Он почти собрался с духом спросить у Лихача, можно ли погладить его барбоса, как впереди показался еще один железный мост. На первый взгляд с ним все было в порядке, но Север, принюхиваясь и чутко поводя ушами, перешел на осторожный шаг. Движения Лихача приобрели необычайную плавность. Казалось, армейские ботинки с высокими берцами едва касались мостового настила.
– Чисто, – негромко сказал Егор, чуть обернувшись. – Ступайте осторожней. Она корнями чувствует, когда топают.
Через несколько минут они вышли на улицу, на другой стороне которой виднелся стадион, и двинулись дальше мимо детского сада и школы. На перекрестке Север остановился и рыкнул на полусгнивший остов «жигуленка».
Егор подал знак обходить и двинулся левее. Бурят, Лешка и Жека последовали за ним, а Андрей, недобро покосившись на Лихача, чуть приотстал и шагнул к машине. «Жигуль» подбросило с таким грохотом, будто под ним взорвалась связка гранат, и вскрикнувший Андрей наполовину исчез в зеленых челюстях. Мухоловка выпрямила стебель и с хлюпаньем втянула в створки бессильно мотавшиеся ноги.
– Черт! – заорал Егор. – Вот черт! Ходу!
Но шипящие зеленые челюсти, разбрасывая куски асфальта и мерзлой земли, выныривали уже со всех сторон, и Север круто свернул в единственный просвет между ними – к двухэтажному кирпичному зданию с зарешеченными окнами и небольшой пристройкой. Между короткими очередями Егор прокричал:
– За ним! И на крышу!
Первым до здания добежал Жека, подставил руки, подбросил на пристройку Севера и Лешку, потом Егора. Пока Лешка втягивал Бурята, Егор и Жека, рычащий не хуже Севера, выпустили по челюстям остатки своих магазинов.
– Еще выше! Она сейчас плети выпустит, может достать.
С пристройки наверх вела приставная деревянная лестница, по которой и забрались на крышу основного здания. Егор тяжело лез последним, подхватив Севера под мышку, и Лешка, всаживая в алые глотки пулю за пулей, с отстраненным интересом слушал, как хаски свирепо ругается на своем языке.
Мухоловка бесновалась внизу, хватала створками углы здания, скрежетала «ресницами» о железные двери.
– Надеюсь, не прорвется, – спокойно сказал Егор, вставляя новый магазин. – Мы здесь уже пару раз пережидали. Правда, тогда ее бродячие псы отвлекли, кушать-то ей всегда хочется… Командир, пойдем осмотримся на всякий случай.
Что тут осматривать, подумал Лешка, трясущимися руками заряжая СВУ и пересчитывая оставшиеся патроны. Покатая шиферная крыша, кирпичная труба да слуховое окно. «Ни за что. Ни за что не попадусь. Ни за что…»
– Сюда, – Егор распахнул маленькое чердачное окошко. – Парни, вы тут покараульте, вдруг псы или кабаны заявятся, у них миграция сейчас. Тогда покричите, может, нам снова повезет, и мухоловка отвлечется. Удерем под шумок.
Егор и Бурят исчезли в темноте. Север почесал за ухом, зевнул с надрывом и полез следом.
Лешка прерывисто вздохнул. Жека достал самокрутку, нервно хлопнул по карману.
– А, черт, зажигалку обронил.
Он посмотрел вниз.
– Лешка, прикрой. Я на пристройку спущусь.
– Сдурел?
– Это отцовская зажигалка, понял? Да не достанет эта чертова ромашка, не боись. Вон, даже бошки свои отвернула.
Лешка вытянул шею. Все челюсти – и большие, и маленькие – и правда, сомкнулись и склонились к самой земле. Жека буквально съехал по лестнице на крышу пристройки и нагнулся за зажигалкой.
Он не успел даже вскрикнуть, как две зеленые плети захлестнули его плечи и ноги, а третья крепко запечатала рот. Лешка не знал, куда стрелять: челюсти не реагировали, мерно покачиваясь из стороны в сторону, а места, откуда выросли плети, он не видел. Жека мычал и дергался. Лешка скрипнул зубами, быстро отложил СВУ, выхватил широкий нож и бросился вниз.
Он на лету перерубил кинувшуюся было на него плеть, перерезал державшие Жеку зеленые путы. Губы и затылок Жеки были в крови.
– Живой? Давай наверх, скорее!
Жека сплюнул, сунул в карман зажигалку и стал подниматься.
Лешка настороженно оглядывался, но удар все-таки пропустил. Зеленая плеть обхватила шею, сжала, больно клюнула. Лешка оттянул шершавую петлю, просунул под нее лезвие и полоснул с нажимом. Хватка ослабла, и он буквально запрыгнул на лестницу.
Добравшись до крыши, Лешка обессиленно выдохнул и растянулся на шифере. Затылок здорово припекало.
– Жека, глянь, что там?
– Кожу содрала, и все. У меня – то же самое. Ух, тварюга. Слушай, Бемоль, давай-ка Лихачу и командиру ни слова. Понял?
Лешка нахмурился:
– Меня вот что волнует. Почему она не стала нас убивать? Может, яд впрыснула?
– Да брось, – фыркнул Жека. – Был бы яд – мы бы уже заживо переваривались.
– Эй, парни, – послышался из слухового окна голос Егора. – Как дела?
– Никого нет, а тварь вроде как заснула.
– Караулит она, и не надейтесь. Ладно, давайте сюда. Надо подождать, пока солнце как следует пригреет. Мухоловка это дело любит, расслабится, разнежится. Глядишь, и проскочим. А пока поспите, вы же с ночи на ногах.
Здание когда-то занимала местная администрация, поэтому устроились на широких столах в небольшой комнатке на втором этаже. Север улегся на пороге, а Лихач встал на дежурство к окну.
Лешка никак не мог заснуть. Затылок саднило, обдавало горячими волнами. Он украдкой взглянул на Жеку, лежавшего напротив. Тот спал и чему-то улыбался. Лешка вздохнул, повозился немного и, наконец, задремал.
Ему снилось, что он смотрит на Белые Берега сверху. Весь город был затянут серым дымом, а от железной дороги до водохранилища густо, словно кулеш в котле, бурлила тьма и явно хотела перелиться через край. Лешка спустился ниже, еще ниже, увидел кирпичное двухэтажное здание, заглянул в окно на втором этаже и увидел сидящего боком на подоконнике Егора.
«Человек с собакой, – шипели снизу челюсти, окружившие здание. – Нужен человек с собакой. Отдай человека, отдай собаку. Замани, просто замани к нам. Подтолкни его. Тогда уйдешь, спокойно уйдешь. Тебя ждут дома, иди домой. Никто не тронет».
Лешка вновь поднялся на высоту, и его тело рассыпалось тысячами светляков.

Лешка проснулся от горячего толчка в затылке и некоторое время лежал, широко раскрытыми глазами глядя в стену. Рана не ощущалась, кожа на шее и затылке онемела. «Че-ло-век, – стучало в висках. – Со-ба-ка».
Лешка крепко зажмурился.
Мухоловка. Все-таки впрыснула в него что-то. Егор и Север для нее – две большие мухи, а он, Лешка, должен стать приманкой. А если не согласится, то умрет. Он сам теперь и есть мухоловка! А Жека?
Лешка осторожно повернул голову и увидел каменное лицо Жеки.
– Выйдем, – одними губами сказал тот.
Они тихо поднялись. Егор глядел на них с удивлением.
– Поссать, – шепнул Жека и приложил палец к губам, указав взглядом на спящего Бурята.
Егор кивнул, показал знаком «выйти и направо» и вновь повернулся к окну.
Лешка и Жека молча побрели в самый конец коридора.
– Тебе это снилось? – тихо спросил Лешка. – Мгла в городе? А потом мухоловка сказала заманить Егора и Севера?
– Ага. И еще светляками в небе рассыпался.
– Ну, и что делать будем?
Жека промолчал, только поморщился.
– Я вот думаю, – Лешка тяжело вздохнул, – надо все Егору рассказать.
– Он тебе пулю всадит промеж глаз, – мрачно отозвался Жека. – А Бурят добавит. И будут правы. Нет, Лешка, тут надо хитрее. Надо обмануть эту чертову капусту. Блин, ну это же просто долбаное растение! Потянем время, выберемся на железку, потом айда до Брянска. Черта с два она там достанет. Я точно знаю, что не достанет.
– Что ты знаешь, то и она знает, – медленно проговорил Лешка. – Мы связаны, Жека, мы с ней крепко связаны.
– И что?! – зашипел Жека. – Вот что ты предлагаешь?! Самому себе пулю в лоб пустить? Нет, ты как хочешь, а я еще поборюсь.
Он сердито развернулся и пошел обратно.
Либо мертвый человек, отстраненно подумал Лешка, либо ходячая мухоловка. Небогатый выбор.
К его удивлению, снова заснуть все-таки удалось.
Во сне Лешка ничего не видел, зато чувствовал восхитительный привкус крови.
В час дня Егор всех растолкал, и Бурят отправил Жеку с Лешкой на крышу осматриваться. Они больше не разговаривали, только хмуро рассматривали разомлевшие в солнечных лучах зеленые челюсти с алым зевом, растопырившие гигантские щетинки.
Лешка оглядел окрестности, сжав зубы. Последний день, думал он, сегодня мой последний день, если мы не доберемся до железки или… если голос мухоловки не умолкнет. Тогда либо жить в страхе, либо…
Да, либо.
Потому что мухоловка рано или поздно захватит его. Она станет управлять его телом так, как управляет этими челюстями и светлячками. Он будет вечно подманивать к себе людей, чтобы мухоловка жрала и радовалась. А он станет питаться объедками.
И договориться с этим злом нельзя. Если ты решишь проделать такое, то ты сам подлое, трусливое, дрожащее зло.
Лешка решительно кивнул сам себе.
«Подумай, – вкрадчиво прошелестело в голове, – подумай хорошенько. Кто тебе Егор? Отец? Брат? Да вообще никто. Будь он на твоем месте, он бы вас всех сдал с потрохами. Он своего барбоса любит больше, чем людей. А тебя мама ждет. И Анютка. И даже малышня из чудом уцелевшего детского сада «Мишутка». Кто будет играть им на пианино и гитаре? Разучивать с ними песни? И кто будет ходить в рейды и защищать город от мутантов, а, боец?»
Лешка с силой потряс головой, даже по лбу постучал.
– Я лично насмотрелся, – хрипло сказал Жека. – Идем.
Первым на землю спустился Егор и поставил на лапы Севера.
Жека шел вторым, и Лешка заметил, что движения его были какими-то очень легкими и отточенными, словно он танцевал под слышную только ему мелодию. Сам Лешка никак не мог отделаться от свистящего шепота в голове, и это порядком отвлекало.
«Солнышко, солнышко, весеннее солнышко, оно такое теплое, греться, греться на солнышке, раскрыться, вытянуться, задремать. Мухи ходят, четыре большие мухи и одна поменьше, кушать хочется, но сначала погреться, немножечко погреться, так давно не было солнышка. Нет, не буди нас, Венера, не хотим, ну, пожалуйста, хорошо, сейчас поймаем, сейчас, только еще чуть-чуть погреемся…»
Лешка тихо брел в опасной близости от десятков челюстей и втягивал воздух сквозь зубы. Когда эти голоса умокнут? Когда?!
Идущий впереди Жека догнал Севера, рассеянно кивнул, чуть повернулся и выстрелил хаски в голову.
– Стоять, – спокойным голосом сказал он, направив оружие на Егора. – Она меня выпустит. И Лешку, и Бурята. Я договорился. Без обид, Лихач, но тебя сейчас будут жрать. А своих парней я спасу.
– Шорох, – веско проговорил Бурят. – Не дури.
– Никого! – взорвался Лешка. – Никого она не выпустит! И тебя одного тоже! Думаешь, притихла, чтобы ты ушел? Да она тут все корнями опутала, предатель!
Не помня себя от боли, которая заколотилась в висках, Лешка выхватил метательный нож, и мгновение спустя Жека с хрипом осел на землю.
– Бегом! – выкрикнул Лешка. – Егор, туда, скорее!
Они помчались мимо приходящих в себя челюстей. Из-под земли выскакивали мелкие, более подвижные челюсти, шипели и пытались цапнуть за ноги. Из травы выхлестывали плети, но всегда чуть с запозданием.
«Уходят! Уходят! Скорее! За ними! Я тебя не выпущу, никуда не выпущу, я буду управлять твоим телом, ты будешь думать и чувствовать то, что я тебе скажу! Ты станешь моей лучшей мухоловкой!»
– Заткнись! – орал Лешка, отстреливаясь из СВУ. – Заглохни! Черта с два! Сдохни, сука, тварь! Заткнись!
Втроем они выскочили на Вокзальную улицу и помчались по ней что есть духу. Позади шипело, клацало, свистело и взрывало асфальт.
Пора, подумал Лешка. Ну, давай же. Сейчас.
Он отбросил разряженную СВУ и остановился. Потянул из-за пояса пистолет.
Тут же остановились и Егор с Бурятом.
– Бегите! – крикнул Лешка, кривя посеревшие губы и морщась от воплей в голове. – Мне с вами нельзя. Она внутри меня, понимаете? Я – это мухоловка. Рано или поздно я сойду с ума или стану монстром. Не хочу.
Он посмотрел на пистолет в своей руке и приставил дуло к виску.
– Нет! – Егор и Бурят одновременно бросились к Лешке.
А Лешка закрыл глаза, подумал, что наконец-то настанет тишина, глубоко вздохнул и нажал спусковой крючок.

– Очнулся? Ух, и повезло тебе, парень.
Егор? Живой? Лешка заморгал, узнав вокзальный медпункт, выдохнул что-то невнятное, хотел приподняться, но от правого виска до затылка стрельнула острая боль, и он застонал.
– Да ты башкой-то не крути, ей и так досталось.
– Бурят? – Лешкин голос дрогнул и сорвался.
– Он самый, – сварливо, но при этом как-то весело проговорил Бурят. – Лежи, кому говорю.
– Ты иди, командир, насчет дрезины-то, – подмигнул ему Егор. – А мы потолкуем.
Бурят хмыкнул, кивнул и ушел.
– Короче, – Егор вздохнул, провел рукой от затылка до лба, взъерошив волосы. – Бурят успел сбить твою руку, и выстрел прошел вскользь. Можешь смеяться, но мы таки добрались до вокзала. Плюнули на все и рванули напрямик. Тот еще был забег! Кругом челюсти чавкают, плети летают, жуки какие-то прицел сбивают. Я гранаты швыряю и палю, Бурят тебя на плечах тащит и тоже палит, ты висишь и блюешь. – Егор ухмыльнулся. – Крутой мужик твой командир, да… И молчаливый. Это хорошо. Потому как если совсем по делу, то я осмотрел твою рану, обнаружил зародыш мухоловки и вырезал его.
– Что?!
– То! Плеть же не просто так в шею ударяет, она зародыш подсаживает. С виду и не поймешь, глубже щупать надо. Это небольшой такой корешок, – Егор показал пальцами около сантиметра. – Через него мухоловка с тобой говорит и знает, где ты находишься. Контролировать, правда, не может, и на том спасибо.
– Пока не может, – вырвалось у Лешки.
– Пока, – согласился Егор. – Пока что зародыш удаляешь – и все, мухоловка тебя потеряла.
– Не совсем, – мрачно сказал Лешка, осторожно приподнявшись на локте. – Она через светляков видит.
– Да? – нахмурился Егор. – Не знал. Развивается, тварь.
– А ты вообще откуда столько знаешь? – Лешка тоже нахмурился и сел. – И про мухоловку, и про зародыш?
Егор помолчал, потом усмехнулся:
– Оттуда, что тоже таким был. Только зародыш я себе сам вырезал. Чуть копыта потом не отбросил, конечно, но ничего, выжил. Об этом никто не знает, вот и ты помалкивай. А то те же местные загонят вилами в сарай и сожгут на всякий случай.
– Так челюсти чуял ты, а не Север? – осенило Лешку.
– Ну, он же умный барбос был, что-то тоже чуял…
Помолчали.
Лешка вспомнил Жеку, закрыл глаза и со стоном выдохнул сквозь зубы.
– Спасибо, – словно о чем-то догадавшись, тихо сказал Егор и неловко обнял Лешку за плечи. – Я вот уверен, что каждый человек сам для себя решает, кем ему быть и что делать. Предавать или быть верным. Убивать или щадить. Стоять насмерть или сдаться. А мухоловкин голос в голове, он же так, ерунда, внешний шум. Главное – как ты сам для себя решил. Вот и я здесь не просто так ошиваюсь. Решил найти и спалить эту дрянь, пока совсем не расползлась.
– Вот что, – Лешка подумал и кивнул сам себе. – Я останусь. Походим тут вместе, посмотрим. В общем, устроим твари концерт по заявкам. Бурят с челноками до Брянска доберется, расскажет там все, может, придумают что-нибудь. Вон, с козельчанами свяжутся. У них, поговаривают, какая-то шахтная пусковая установка сохранилась, вот бы шарахнуть…
– Ракетой по мухоловке? – захохотал Егор. – Это покруче будет, чем из пушки по воробьям!
– Да не в том дело! – нетерпеливо отмахнулся Лешка. – Понимаешь, у меня такое чувство, что это… ну, не просто мутант, не просто какая-то гигантская венерина мухоловка, которая светляками командует. Она что-то гораздо, гораздо большее! Она показывала, что по всему городу расползается. И потом… я слышал, как челюсти говорили про какую-то Венеру, чтобы не будила их. Не сами же с собой они разговаривали.
– Венера? – задумался Егор. – Не знаю, парень… Очень может быть, что и большее. Узнать бы только, что это за Венера.

* * *

Венера немного успокоилась. Один убит, двое сбежали, зато этот упрямец убил себя сам. Венера его больше не чувствовала, не ощущала его страха, отчаянного желания вырваться и в то же время – упрямой решимости не сдаваться. И пес тоже сдох. Неплохо.
Теперь можно и отдохнуть. Возможно, люди когда-нибудь догадаются, что Венера живет своей, особенной жизнью. Но это наверняка будет еще очень, очень не скоро. А к тому времени она сможет управлять не только жучками и хищной мухоловкой.
Спи, Венера, пора отдохнуть. Она совсем недавно придумала себе такое имя взамен старого, и оно ей очень нравилось. Город Белые Берега умер в Третьей мировой, зато родилась она, Венера – разумная аномалия, разумный город, город-монстр.
Венера поежилась под покрывалом вечерних сумерек, обрушив пару дряхлых домиков на окраине, и задремала.

Станислав Богомолов
Оборотень

Нет, все же у точного распорядка дня свои плюсы. Пусть неимоверно скучно, пусть надоедает все до чертиков. Зато чуть ли не до секунды знаешь, когда и что произойдет. И часы не нужны. События движутся по кругу, заканчиваются и начинаются снова. День за днем…
Поэтому, когда дверь моей камеры вдруг заскрипела, открываясь, я удивленно повернул голову. Странно. По моим расчетам, до кормежки оставалось еще как минимум два часа. Кого еще сюда принесло? И за каким фигом?
На пороге с совершенно безразличным видом стоял часовой. Без миски с баландой. Зато с направленным на меня пистолетом. Другой рукой он показал в сторону дверного проема.
– Шевелись. Господин не будет ждать, – произнес мой нежданный гость.
Скупо. Но настойчивость приглашения понятна. И, зная скверный характер зашедшего ко мне мужика, лучше не медлить. Нарочито лениво поднявшись, я молча вышел из камеры. Хотя меня конвоировал всего один человек, и мои руки были свободны, мне бы не дали улизнуть. Часовой сразу же загородил проход и жестом показал, чтобы я шел в глухой торец коридора. К комнате для допросов. Так-так, интересно…
Отведя меня к дверному проему, из которого пробивался белый свет, конвоир жестом приказал зайти внутрь. Очутившись в комнате, я остановился и прищурился. Все же освещение в моей камере было гораздо хуже. Позади лязгнула обитая железом тяжелая дверь. Затем раздался звук поворачивающегося ключа. Меня заперли.
Странно, но в довольно просторном помещении, кроме меня, никого не оказалось. Может, я просто не так понял фразу: «Господин не будет ждать?»
Ой, какая разница? Зато хоть что-то новое за последний год. Неспешно обойдя стоящий посреди комнатки прямоугольный дубовый стол, я уселся в крутящееся кожаное кресло. Ух, удобное! Похожее было у нашего боцмана… Давно не сидел на подобных. Расслабившись, я закинул ногу на ногу, положил руки на подлокотники и уставился в находившуюся прямо напротив меня дверь. Что ж, взглянем на этого господина.
Мне не пришлось долго ждать. Минут через десять послышались шаги нескольких человек. Заскрежетал ключ. В распахнутую дверь, грузно топая ногами в тяжелых сапожищах, ввалился здоровенный бородатый амбал с обрезом в руках. На рукаве военной куртки – нашивка витязя. Ох, кого это у нас повысили! Зиновьева-Крушителя! Даже такие дегенераты, как этот, умеющие лишь бить и не бить, нынче дворянами становятся? Матерь Божья, куда мы катимся…
Следом появился еще один охранник, которого я не знал. А вот третьим оказался отлично знакомый мне субъект. Светловолосый паренек двадцати семи лет с жестким волевым лицом. И с не по годам высоким званием. Алексей Брусиловский – герцог Истринский и Манихинский, владыка Новоиерусалимский. Больше двух тысяч душ в подчинении. А еще он – лучший друг церковников и сам набожен до ужаса. Ну, и что ему от меня надо? Неужто будет просить покаяться ради спасения некой бестелесной сущности?
– Александр Кущев, – на лице герцога возникла хитренькая улыбка, – рад видеть тебя живым и здоровым.
И это мне говорит человек, который сам же меня за решетку упрятал.
– Не вашими стараниями, – ответил я как можно равнодушнее. – Ваша светлость, оставьте все эти шарканья ножками на потом. Знаете же, что я их не люблю. Скажите, зачем вытащили меня из берлоги?
Герцог неспешно уселся в точно такое же кресло напротив меня. Поправил полы алого плаща с вышитым на нем православным крестом и положил украшенные роскошными перстнями руки на столешницу. Ох, уж эти затеи наших господ. Двадцать лет прошло, а до сих пор иногда удивляет новый порядок. Все эти графы-герцоги, витязи-дружинники, псы-ищейки, крепости-остроги, феоды-волости… Российская империя с примесью Средневековья. Боже, Форпост храни, е-кэ-лэ-мэ-нэ…
– Возникли небольшие проблемы под Истрой, – сказал владыка, – нужно поймать одного мутанта. И ты пригодишься в поимке этого адского создания.
– И без меня, конечно же, ни витязи, ни псы Господни не справятся, – улыбнулся я.
– Если бы могли, я бы с тобой не возился, – поморщился Брусиловский.
– И что же это за исчадие ада? – лениво поинтересовался я.
– Оборотень.
Пару секунд недоуменного молчания. Затем все же выдаю нечто среднее между смешком и покашливанием.
– Видишь ли, – начал рассказ герцог, – недель пять назад возле Истры кто-то стал нападать на охотников и собирателей. Три трупа в первую же ночь. Все жертвы – из ближайшей деревни, Рычкова. Через два дня – снова мертвец, на том же месте. Я отправил дружину в ту деревушку. Обыскали там все – никаких следов, кроме людских. Будто человек босой ходил рядом. Но все жертвы изгрызены и изорваны в клочья. Этого никак не могло сделать создание Божие!
Владыка прервался и внимательно посмотрел на меня. Похоже, моя реакция его сконфузила – на моем лице оставалось все то же равнодушное выражение.
– Ну и? – спросил я.
– Две недели, пока витязи гарнизоном в Рычкове стояли, не было ни одного нападения. Но стоило им уехать, как снова понеслось. Четыре убитых за неделю. И двое – опять на этом же пятачке, возле города, на лесной опушке… Я снова отправил туда витязей с опричниками в придачу. Ищейки из канцелярии осмотрели и допросили всех в округе. Сказали, что это точно не человек… Нет, конечно, мы пытались охотиться на эту тварь. Но куда там! К покойным собирателям добавилось трое погибших солдат. Трое!
– Так при чем тут я?
– Дослушай сначала, – огрызнулся герцог. – В общем, поняли мы, что эта тварь сильна и хитра. При этом она явно одна. По крайней мере, мои вассалы сделали такие выводы. Иначе жертв было бы больше, и они были бы в разных местах. Мои люди полезли по ее следам в лес и в итоге из охотников сами стали добычей. Она им головы заморочила. Заставила разделиться, затем начала отлавливать по одному… Больше в лес мы не совались. Решили ее выманить оттуда. Вот только этот чертов оборотень не лез в наши ловушки. Каким-то образом угадывал засады…
– Как он выглядит хоть? – поинтересовался я.
– В том-то и дело, – развел руками Брусиловский. – Его так толком никто и не разглядел. Он быстрый, как ветер! Это нечто неразличимое. Смазанное пятно…
– То есть вы даже не знаете, что это такое.
– Мутант сливается с местностью, как хамелеон. – Его Светлость выглядел обескураженным и каким-то… беспомощным. Мне даже стало его немного жаль. – Его практически невозможно засечь глазами. Поэтому мы решили действовать по-другому…
– Положиться на уши, да? – уточнил я, начиная догадываться, в чем дело.
– На твои уши, – ответил владыка, – план таков. Мы ставим тебя на тот самый пятачок, где оборотень обычно нападает. Ты засечешь его приближение по звукам. И в нужный момент снайперы с ближайшей высотки его пристрелят.
– Бред, – хохотнул я, – в этом плане полно белых пятен.
Крушитель недовольно зарычал. Еще бы, его Бога во плоти критикуют! Но Брусиловский успокоил его поднятой рукой.
– Кущев, у тебя же лучшие уши в Форпосте. Разве ты не справишься?
На «слабо» пытается взять. Нашел дурака!
– Без «шумового портрета» не вижу смысла браться, – заявил я, – к тому же дело не только во мне.
– Ну да, – согласился герцог, – тварь может не явиться или обманет тебя как-нибудь. Снайперы могут промазать, наконец. Но мы постараемся сделать все в лучшем виде. Не оставлять же этому демону жизнь… Тем более что у нас все же есть его «шумовой портрет». Моим бойцам удалось записать кое-что на диктофон.
Молчу, глядя ему в лицо и заложив руки за голову.
– Впрочем, если ты отказываешься… – улыбнулся владыка.
– Верни меня в камеру, – произнес я, вставая с кресла, – ну тебя на фиг с твоим оборотнем.
– Сесть! – воскликнул Брусиловский так громко, что я невольно хлопнулся задом на кожаное сиденье. – Ты хоть знаешь, почему тебя тогда не вздернули сразу? Потому что я за тебя попросил. У меня хорошая память, Кущев, и я помню все твои прошлые заслуги. Вот и убедил царя, что ты еще пригодишься Форпосту. Но если он узнает о твоем отказе – тебя тут же удавят. Знаешь ли, царю давно уже надоело тебя кормить. Прошлый год выдался неурожайным. И лишние рты нам ни к чему.
Вот тебе раз. Дотрынделся. Хоть я и устал от жизни, но в этот момент понял, что помирать абсолютно не хочу. Да и не люблю я быть в долгу.
– Ладно, помогу, – буркнул я.
– Что, план уже не дебильный, да? – заржал Брусиловский. – В общем, так. Выезжаете сегодня же. Я позабочусь, чтобы вас немедленно снарядили всем необходимым.
Надо признать, он меня переиграл…

* * * 

Конечно, сразу же защищать Родину меня не отправили. Сначала довольно вежливо проводили в душевую, затем постригли бороду и заросшую до невозможности голову, а потом отвели в столовую и щедро налили огромную плошку щей. Ну да, как же не покормить защитничка. А то, глядишь, помрет по дороге.
Сидя за столом, я уплетал восхитительно вкусный суп из щавеля и крапивы. Божественно! После практически целого года на баланде даже эта нехитрая пища казалась амброзией. Для меня еще и куриного мяса не пожалели…
Как мало человеку нужно для счастья.
А Брусиловский все же что-то недоговаривает. Скажем, для чего ему именно я, если живцом можно сделать абсолютно любого? Эффект будет тем же. А тепловизоры и приборы ночного видения на что? В Форпосте их навалом. Зачем ему вообще мои уши? Уши… Все дело в них, родимых. Что скрывать, я слышу гораздо лучше остальных. Таким родился, ничего не поделаешь. Вдобавок, профессия обязывает. Обязывала.
Я тяжело вздохнул, вспомнив кадры из прошлой жизни – заснеженные сопки, вздымающиеся морские волны и стройные ряды черных подлодок у города Полярного.
Подлодки… С детства от них фанатею. Как отвели в двенадцать лет в субмарину-музей, с тех пор ими и «заболел». До того момента я даже близко не представлял, какова подлодка изнутри. Сложнейшее, пугающее, но в то же время восхитительно-притягивающее инженерное сооружение, такое совершенное и такое аскетичное. Но больше всего меня поразило, когда экскурсовод рассказал мне про гидроакустика – человека, который слушает, что творится вокруг подлодки и фактически направляет ее, являясь и ее глазами, и ушами одновременно. Сделано это было с таким вдохновением и так красиво, что я сразу же и на полном серьезе захотел стать акустиком.
Идея эта со временем никуда не исчезла, только окрепла. И я начал готовиться к службе в подводном флоте. Многие меня отговаривали, твердили, что служить на субмарине – самоубийство. Сотни, если не тысячи раз припоминали, насколько опасна служба подводников. Но не смогли переубедить. Едва мне исполнилось восемнадцать, я бегом помчался в военкомат. И какова же была моя радость, когда мне заявили, что я годен быть акустиком!
Год в морской академии в Кронштадте. Затем – в Мурманскую область, в Полярный, знакомиться с моей «дизельной старушкой». Практика, учебные выходы, «автономка»… По возвращении в порт меня отправили в заслуженный отпуск. И только я приехал в родной Зеленоград, как вся планета накрылась медным тазом. А я остался жив. Товарищ по блату пригласил посетить необычное местечко. Посетил. Да так и остался тут…
Мои воспоминания прервал шум чьих-то шагов за спиной, хорошо различимый сквозь мерный гул людских голосов. Кто-то специально топал погромче, чтобы я обратил внимание. Оборачиваться я не стал. Захотят – подойдут по делу без этих фокусов. Нет – пусть катятся в Тартар.
– Здорово, Саныч! – раздался позади бодрый мужской голос. Очень знакомый голос. Как же я надеялся не встречаться больше никогда с его обладателем! Но, видимо, придется.
– Привет, Змей, – ровным тоном сказал я, продолжая хлебать щи. Хотя они уже не казались такими вкусными. Некоторые умеют испортить аппетит одним лишь своим присутствием…
Поприветствовавший меня обошел стол и сел напротив. Я уставился немигающим взглядом в знакомое до боли лицо. Витька Хромов… А ты ни фига не изменился. Все такой же лысый, как коленка. И рожей удава напоминаешь. Оттого и прозвали Змеем. Все та же широченная улыбка с парой золотых зубов и те же хитро бегающие глазки. Разве что одежонка посолиднее. А вот бароном ты так и не стал, судя по все тем же нашивкам витязя на куртке. Неудачник!
– Рад тебя видеть, – сказал Змей. – Честное слово.
Ага, и я тебя, дружище. Настолько, что горю желанием схватить твою лысую башку и долбить ее о столешницу, пока либо одно, либо другое не треснет.
– Зачем пришел? – лениво поинтересовался я.
Спокойно. Держать себя в руках. Чтобы ни капли раздражения, язвительности или злобы. Не показывать свою слабость…
– А тебе герцог Истринский разве не говорил, кто будет руководить снайперской группой в твоем отряде?
Я замер, не донеся до рта галету.
– Только не говори, что ты.
– И не скажу, – пожал плечами Витя, – и так ведь уже понял.
Твою ж мать! Может, еще не поздно выбрать виселицу?
Не знаю, что отразилось на моем лице, но изо рта вырвалось только раздраженное хмыканье. Я нарочито громко застучал ложкой о дно плошки.
– Слушай, Саныч. Мне и правда жаль, что так вышло. Клянусь.
– Чего же именно тебе жаль? – поинтересовался я. – Того, что ты на той пирушке повздорил с графом Снегиревским? Или что начал с ним драку и в итоге пырнул его моим кортиком? А может – что в смерти графа затем обвинил меня, в момент драки спящего бухим?
– Того, что ты сел, – сказал Змей.
– Забавно. Когда ты меня оговорил, совесть тебя не грызла. И когда Брусиловский меня за решетку упрятал, тебе тоже хорошо жилось. А сейчас что стряслось?
Молчание. Но, судя по осунувшемуся лицу бывшего товарища, он и правда чего-то стыдится. Слегка.
– Слушай, – поинтересовался я. – А ты хоть знаешь что-нибудь об этом оборотне? Кроме того, что эта тварь хитра, быстра и сильна?
– Она хладнокровна, – усмехнулся Витька, поняв мой намек. – Я сам принимал участие в охоте на нее, так что точно это знаю. ПНВ не поможет.
Так-так… Ясненько.
– И он подумал, что я, аки супермен, засеку это чудище суперслухом и направлю святое оружие возмездия прямо в цель, – усмехнулся я. – А ведь Его Светлость не из глупцов. Странно, что он загорелся этой идеей.
– Вообще-то, это мой план, – произнес Змей с нескрываемой гордостью в голосе, – я предложил его герцогу.
– А-а-а-а, – покачал я головой, – вот оно что. Действительно, сам Брусиловский не додумался бы до такой ерунды.
– Между прочим, я приложил гигантские усилия, чтобы вытащить тебя на волю, – пробурчал Витя. – Вижу, ты очень благодарен.
Ага. Прямо свечусь от счастья и готов целовать тебе ноги. Витя, я же подводник! Да у меня в лодке каюта была теснее, чем камера в здешней тюряге! И к узкой кровати длиной в метр восемьдесят я привычен, и к грубому матрацу, и к тусклому освещению… Разве что питание здесь похуже, чем в субмарине, но на это как-то пофиг. Не подох же.
Мысли вихрем проносились в моей голове, а на лице не проявлялось ни одной эмоции. Я продолжал молча смотреть на Змея, и это пугало моего бывшего товарища. Он ожидал увидеть либо хотя бы скупую благодарность, либо ненависть. Но не это безразличное выражение. Равнодушие – самое страшное оружие. Никогда не знаешь, чего ожидать от человека…
Вот и Витька не ожидал, поэтому решил слинять подальше от греха. Нарочито неспешно встав (ой, не получилось у тебя скрыть эмоции, дружок, твое сопение выдает тебя с потрохами), Змей направился к выходу из столовой, бросив напоследок:
– Сбор через пятнадцать минут возле Западных ворот. Прошу не опаздывать. И это… Приятного аппетита, друг!
Клянусь, если он еще раз меня так назовет, я его придушу! Стисну в объятьях и переломлю пополам!
А ведь когда-то мы и в самом деле были – неразлейвода. Саныч и Змей. Закадычные дружки-напарники, одни из самых известных воинов в Форпосте. Идеальные глаза вкупе с идеальными ушами. Ох, и наворотили мы с Витькой дел когда-то! И в становлении Форпоста активное участие принимали, и в давней войне против манихинцев немало диверсий провели, и в разведку в неизведанные земли сколько раз ходили. Нас знали и уважали все…
Точнее, мы были популярны, как какие-нибудь телезвезды до Апокалипсиса. Потому что, когда меня заключили под стражу, отняв все имущество, никто за меня не вступился. Близких людей у меня было двое – граф Петр Снегиревский да Витька. Один убит, другой – его убийца. А вот если бы тогда с нами был кто-то еще, все повернулось бы иначе. Зря я согласился посидеть в тесной компании…
Так, хватит жрать. Странно, кстати, что мне позволили так вольно себя вести. И не боятся, что я сбегу. А может, попробовать?..
Фигушки. Стоило мне встать из-за стола, как подошли трое солдат, до того сидевших здесь же, и вежливо, но настойчиво попросили следовать за ними. В руках они сжимали стальные дубинки, готовясь в случае чего пустить их в дело. Да, я все еще под наблюдением…
Идем молча. Один конвоир – спереди, двое – сзади. Шагать нам прилично – минут десять. Западные ворота находятся на другом конце бункера. В уши врезается грохот шагов, перед глазами мелькают коридоры и бесконечные ряды дверей. Просто гигантское бомбоубежище. Даже целая сеть убежищ, способная вместить не одну тысячу человек. Помню, двадцать лет назад нас здесь больше трех тысяч набилось. Ох, сколько же сил приложило российское правительство, чтобы обустроить этот циклопический комплекс – не описать словами. Несколько уровней с жилыми отсеками, складами и техническими помещениями, сложнейшая система вентиляции, артезианские скважины, гигантское подземное нефтехранилище, множество выходов наружу в разных частях города… И все это – под зеленоградскими жилыми кварталами. Как такое чудо вообще удалось построить, да еще и незаметно для чужих глаз?
Сейчас под Зеленоградом живет меньше тысячи человек. Осталась только правящая верхушка во главе с царем, кое-кто из духовенства, инженеры и медики с семьями да немного солдат. Все остальные давно раскиданы по другим населенным пунктам. Кто-то почти не посещает основное убежище, находясь с гарнизоном в каком-нибудь Дедовске, кто-то мотается на два дома, как тот же Брусиловский. А иные полегли в многочисленных стычках. Воюем мы часто. Одно хорошо – женщин в свое время спаслось много. Демографический кризис пока что не грозит…
– Ты опоздал, – недовольно произнес Виктор, когда мы подошли к тамбуру Западных ворот. На моих конвоиров он, как истинный благородный господин, не обратил внимания вовсе.
– Извини, бро, – улыбнулся я в ответ, – у меня же нет часов.
Не совсем правда. В столовке висели настенные часы. Но я имел в виду другое. Те самые карманные «Ориент» из нержавейки, на которые Змей так деловито глянул только что, раньше были моими. Он вообще много чего моего прикарманил, я смотрю. Вон, кортик мой у него на поясе сейчас. Не удивлюсь, если Витек еще и в доме моем поселился, и сейчас спит в моей кровати. Завистник хренов…
– Герцог Истринский не потерпит задержек. Как и царь, – заявил Витя, – так что бегом напяливать «химзу»! Респиратор не бери, надевай «хобот» с тонированными стеклами.
Тоже мне, командир нашелся…
С нарочито равнодушной миной я направился к боковой двери. За ней находился склад. Костюмы химзащиты, респираторы, противогазы, фильтры, разгрузки, рюкзаки. А вот оружия нету. Жалко…
Подбор и надевание «химзы» не заняли много времени. Совсем скоро я снова стоял рядом со Змеем и еще десятком людей, подошедших за время моего отсутствия.
Быстро пробежавшись глазами по собравшимся, Змей дал приказ открывать «герму». Да, Западные ворота назывались так лишь для красоты. На самом деле это целая система дверей. Первая – огромная бронированная махина со смотровыми щелями и амбразурами для стрельбы. За ней – небольшой коридор с комнатой охраны и душевой для дезактивации. И еще одна стальная дверь, чуть поскромнее. Ее главный козырь – незаметность. С той стороны ее весьма непросто увидеть…
Покинув коридор, мы оказались… Нет, не на поверхности. На подземной автостоянке. Обычный паркинг под одним из жилых домов был превращен в гараж военной техники. Конечно, БТР и БМП сюда не влезут никак, поэтому они находятся в специальном ангаре в другой части города. Здесь то, что полегче – «Тигры», «Волки», уазики, мотоциклы… Все, что мы привезли и приволокли из военных частей, коих в округе было в изобилии. Увы, не вся техника здесь была исправна. Почти половину притащили сюда в качестве доноров. Механики и технари целый день копались в этих железяках, разбирали, чистили, колдовали по-всякому и собирали из нескольких ржавых ведер хорошую крепенькую машинку. И автопарка вполне хватало, чтобы дать по зубам каким-нибудь наглым заезжим нахалам. Такое уже случалось не раз. Как с теми придурками из Великих Лук, к примеру. Эх, были же времена…
Мы направились между стройными рядами автомобилей куда-то в дальний угол гаража. Тут и там слышались грохот, лязг и людские голоса – работа технарей не прекращалась ни на минуту. Время от времени попадались патрульные. Их было немало – для потенциального противника здесь целый Клондайк…
Змей решил не брать автомобили. Вместо этого он привел нас к четырем вездеходам-амфибиям «Арго».
– Заводите вон те, крытые, – приказал Виктор, – живее!
Вскоре заревели двигатели, и три вездехода выкатились из общего ряда. Меня усадили на переднее сиденье одной из машин, рядом с водителем. Сам Витя сел в этот же «Арго». Рядом с ним, прямо позади меня, уселся один из стражей, держа руку на кобуре с пистолетом. Боятся, что сбегу по дороге, гляди-ка…
– Ну, с Богом, – произнес Змей.
Я усмехнулся, благо мое лицо скрывал противогаз. Не верю я в Бога. Хотя в Форпосте лучше не говорить этого вслух.
Часовых явно предупредили заранее, потому что, когда мы подъехали к выезду, ворота уже были открыты. Мимо проплыли сложенные из бетонных блоков укрепления, промелькнули и скрылись очертания грозных «Кордов», всегда готовых к бою. Исчезли фигуры стражей, застывших, словно изваяния, при виде нашего кортежа. Мы наконец-то вырвались наружу.
Солнце… Я не видел его одиннадцать месяцев. Хорошо, что сейчас облачно, иначе совсем бы ослеп. И так глаза резало сильно, несмотря на темные окуляры противогаза. И все же, как здорово снова очутиться под открытым небом! Ощутить простор небесного купола, увидеть цветущие деревья и травы. Жаль, резиновый «хобот» нельзя снять. Очень хочется почувствовать на лице ветер, вдохнуть полной грудью…
Нельзя. Я заключен под стражу.
С первых же минут стало ясно, почему Витька выбрал именно «Арго». Видимо, несколько дней подряд шли проливные дожди, отчего дорога до Истры превратилась в раскисшее болото. Асфальт? Он давно уже растрескался и размылся, так что грунтовки с изредка попадающимися в них кусками дорожного полотна стали обыденностью. Вездеходы немилосердно трясло, скорость не превышала пятнадцати километров в час. Ну и ладно, зато хоть поглазеть на природу успею. А что трясет, так это мелочи жизни…
Полюбоваться было на что. Хоть ядерная катастрофа и немилосердно исказила, изуродовала флору, но среди зарослей кривых и чахлых кустиков на обочинах Георгиевского шоссе порой попадались изумительной красоты цветы. Немало было и деревьев-великанов с толстыми и причудливо выкрученными стволами. И ведь среди них нет ни одного одинакового. Будто матушка-природа решила поприкалываться и в порыве творческого вдохновения создала из обычного леса нечто, ей самой непонятное.
Странные все же мы, люди. Вот я, например. Обычно мне плевать, где я – в тесной комнатушке два на два или в просторной зале, на суше или на море, на земле или под землей. Но порой мне сильно хочется нырнуть в другую стихию и насытиться ею сполна.
Вот и сейчас у меня возникло безумное желание спрыгнуть с вездехода и бродить в этих зарослях до полного изнеможения. Гладить стволы деревьев, часами любоваться каждым из них, наблюдать за жизнью. Искаженной, не очень красивой, но все же жизнью. Безо всяких Змеев, Брусиловских, и вообще безо всяких людей.
Нельзя…
Очарование стало сходить на нет, когда мы проехали Пятницкое шоссе и свернули на трассу А-107. В Форпосте эту дорогу обычно зовут тропой смерти. Правда, здесь нет никаких чудищ, аномалий или просто лихих людей. Здесь нет живности вовсе. А все дело в огромных, достигающих порой четырех метров в высоту цветах – борщевиках. Вот эти-то растения нисколько не красивы, ни капельки. Зато они смертельно опасны. Еще до войны их сок, попав на кожу, вызывал сильные химические ожоги, а уж сейчас это сравнимо с окунанием в серную кислоту. А если эту дрянь поджечь, то никакого химического оружия не потребуется – вся округа гарантированно вымрет. А уж если кто-то шибко умный решит съесть хотя бы крохотный кусочек борщевика…
Цветы смерти густо росли по обеим сторонам дороги, практически полностью вытеснив остальные деревья. Их стволы сплошной стеной тянулись, покуда хватало глаз, огромные сочные листья то и дело загораживали обзор, белые зонтики с семенами свешивались прямо над головами. Хоть у «Арго» и крытый кузов, но все равно так и тянуло пригнуться пониже. Дорога заметно сузилась. Автомобиль здесь банально не проехал бы. Приходилось протискиваться между стволами борщевиков, то и дело врезаясь в огромные листья.
Единственный плюс – скорость движения вездеходов хоть немного, но увеличилась – здесь грунт был суше. А-107 мы проехали быстро. До Рычкова мы добрались раньше чем за планируемые мной полтора часа.
От деревни, находившейся здесь двадцать лет назад, не осталось ничего. В домах, построенных до ядерной войны, жить стало невозможно. Они были слишком уж разбросаны по местности, и обеспечить защиту от мутантов было бы весьма проблематично. Да и повышенный радиационный фон давал о себе знать. Поэтому людям из подмосковных деревень и сел пришлось рыть землянки достаточно близко друг к другу и обносить новые жилища частоколом. Все старые строения разобрали на дрова и на стройматериалы. Современный населенный пункт Форпоста – это мини-крепость с забором в два человеческих роста, КПП и вышками охраны.
После небольшой возни у дубовых ворот на въезде (страж – идиот, в упор своих не признавал) нас отправили в душевую для профилактической дезактивации. Мы не нахватались дорожной пыли, но страховка есть страховка… Все три «Арго» были отданы стражам, которые тут же загнали их внутрь.
Наконец мы в Рычкове. Сразу же за дверью душевой нас встретил сам старейшина деревни.
– Милорды, – произнес он, учтиво кланяясь, – мы рады, что вы прибыли так скоро. Пройдемте за мной, вас уже ожидают.
Мы двинулись за ним мимо крестьянских землянок, огородов-теплиц, небольшого храма по центру села. Наша цель – приземистое длинное здание на противоположной окраине. Казарма. Интересно, а хватит ли нам там места, или придется располагаться на постой в домах местных жителей? Или нас сразу отправят на охоту?
Гарнизоны… Для некоторых из нас это звучит гордо, других, наоборот, тошнит. Сама система гарнизонов была введена, когда Форпост активно расширялся. Местные отнюдь не сразу оказались под нашим крылом, пришлось их к этому подтолкнуть. Кого словом, а кого и оружием. В итоге в каждом населенном пункте Форпоста теперь находятся наши люди. Все просто – мы их защищаем от мутантов и от бандитов, они нам платят дань. Деревеньки вроде Рычкова – едой, водой, одеждой, городские бункеры – долей от хабара. Ну, и еще есть кое-какие условия: беспрекословно подчиняться приказам царя, время от времени ходить в православную церковь. И принять как должное то, что у нас государственный строй – извращенная такая монархия…
Поразили зацепленные краем уха разговоры местных. О загадочном мутанте-оборотне говорили почти в прошедшем времени, будто его шкура уже висит в приемной царя Бориса. Но не это меня удивило, а слухи о готовящейся войне против московских кротов. Вроде как наш царь не так давно послал в Москву торговый караван с целью установить мирные отношения с москвичами, а они на него напали и разграбили. И теперь, дескать, наши соберутся и зададут тамошним язычникам такого жару, что те век помнить будут. А пока что аккуратненько прощупывают местность, потому что атаковать Москву в лоб, а тем паче силой брать метро – глупость. Кротов очень много, и огнестрелов у них немало. Но Канцелярия и наш Божий наместник уже якобы придумали, как одержать победу. Интересно-интересно…
– Приветствуем вас, милорды, – сказал один из солдат, когда мы зашли в казарму. – Спешу доложить, что почти все витязи сейчас в Истре – готовятся к поимке оборотня. Прочесывают местность и зачищают жилую высотку, где расположатся наши снайперы.
– Чудесно, – ответил Змей, – значит, у нас есть немного времени. Бойцы! Проверить оружие и снаряжение. В любую минуту быть готовыми к выступлению! А ты… – Витя повернулся ко мне и завис.
– Господин Кущев, – улыбнулся поприветствовавший нас солдат, – вам велели передать кое-что.
В мои руки перекочевал диктофон с наушниками. Похоже, это и есть «шумовой портрет».
– Мне нужна отдельная комната, – сказал я, – и хотя бы тридцать-сорок минут времени.
– Будет, – ответил Виктор. – Дайте, что ему нужно.
Солдатик отвел меня в торец здания и, открыв одну из дверей, учтиво пригласил войти. Внутри оказалось прямо как в кубрике – тесное помещение без окон с парой двухъярусных коек. То, что надо.
Улегшись поудобнее, я включил зажатую в руке пластиковую коробочку. Вопреки убеждениям многих, у меня нет сверхспособностей. А звуки я различаю, потому что запоминаю их. Как стихотворение заучиваешь, прочитав его много-много раз, так и со звуком. Например, если я хочу услышать эсминец в море, то должен наизусть знать, как он шумит. Характерный шум, издаваемый чем-либо, и есть «шумовой портрет».
Вот только то, что было записано на диктофоне, никак не могло быть «шумовым портретом». Звукозапись длилась одиннадцать секунд, и почти все это время был слышен лишь ветер. Лишь в самом конце на пару мгновений в его вой вмешивалось нечто постороннее. Я прокрутил запись раз пятьдесят, но так толком ничего и не разобрал. Понял только, что это или шипение, или хруст. М-да. Ребята, да вам только в звукооператоры идти.
В конце концов я плюнул и отбросил диктофон с наушниками прочь. Пошло все к черту! Все равно затея бессмысленная, хоть с «портретом», хоть без него. Я заложил руки за голову и закрыл глаза. Провалиться бы куда-нибудь подальше отсюда… Надоело все. Абсолютно. Надоел весь этот лицемерный Форпост.
Форпост Цивилизации. Форпост Жизни. Форпост Веры. Так на полном серьезе называют сейчас наше государство. А началось-то все с чего… Двадцать лет назад большинство спасшихся в зеленоградских подземельях было шокировано и морально раздавлено гибелью привычного мира. Ладно еще я, закаленный трудностями. Для меня это было сродни очередному автономному походу. Только в очень необычной подлодке и с огромным экипажем. Остальные же, привыкшие жить припеваючи, вмиг растерялись. В гигантском убежище царили уныние и апатия. Но нашелся человек, который посмотрел на произошедшее другими глазами. По его словам, все это случилось по нашей же вине: дескать, зачахла Россия, и ослаб русский народ, позволил себя погубить и под землю загнать. Но если мы вспомним былые времена, когда русские с помощью молитвы да крепкой воли держали пятую часть земного шара, то не только вновь поднимемся, но и расцветем пуще прежнего. И будет новая Российская империя земным Раем. Главное – не опускать руки.
Бред? Я так и считал. А вот на отчаявшихся, нуждавшихся в утешении людей это действовало. Вдобавок, из трех тысяч человек больше половины оказались военными в разных чинах, от рядовых до генералов. Одному из них, Борису Фоменко, пришло в голову подыграть этому чудаку, Владу Никодимову. Он стал поддерживать оратора словами и делами, и других вояк заставлял делать так же. Воля у Фоменко оказалась не просто стальная – титановая. Быстро привел всю людскую массу в повиновение – где словом, а где кулаками подчиненных.
Больше всего хитрому генералу понравились слова о твердой руке и доброй воле государя-императора. Поэтому Борис на полном серьезе короновался. Все чаще от него доводилось слышать ранее шуточную фразу: «Аз есмь царь!» Только смеющихся раз за разом становилось все меньше. Противники нового режима уходили на тот свет или подчинялись Фоменко.
Вскоре в бункере у нас установилась настоящая монархия – с царем в качестве единовластного правителя и православной церковью в качестве официальной религии. Остальные конфессии теперь под запретом.
И, наведя порядок у себя дома, мы решили вернуть всю нашу землю. Вот только выйдя из бункера в далеком шестнадцатом году, мы так и не продвинулись далеко вперед. Какая там пятая часть Земли! Да у нас до сих пор территории гораздо меньше, чем было в каком-нибудь из российских регионов. Все, чем мы располагаем, – жалкий огрызок Московской области, ограничивающийся Истрой с запада, границами Солнечногорска – с севера, Химками – на юго-востоке… За МКАД мы до сих пор не решались соваться по-настоящему. А на юге наш пыл охладила Рублевская империя. Чем-то это государство похоже на наше, только правят там шишки из бывшего российского шоу-бизнеса, и играются они не в Русь Святую, а в Древний Египет.
Так и остались мы на своем пятачке. Постепенно освоили территорию, подмяли под себя все хутора, деревеньки и бункеры с немногими выжившими аборигенами, понастроили острогов и крепостей, наладили какой-никакой быт. Самым ценным ресурсом при этом стала чистая земля, на которой можно вырастить что-нибудь съедобное. И люди, работающие на этой самой земле. И решили власть имущие – да будет феодализм, раз уж мы возрождаем феодальное государство! И понеслось… Весь Форпост поделили на феоды. А феоды, в свою очередь, – на волости. И всем наиболее важным шишкам раздали по куску земли вместе с аборигенами. А чтобы окончательно закрепить форму правления, решили величать людей так же, как и в Российской империи. Землевладельцев обозвали дворянами и поделили по степени важности – на графов, герцогов, князей… А простолюдины стали крестьянами да смердами.
С воинскими титулами еще интереснее вышло – думали-думали, как называть служивых, да так и оставили солдатами. Но вот наиболее отличившихся решили вдруг звать витязями. Почему? Может, советники царя, бывшие реконструкторы, не нашли другого слова. А может, решили, что красиво, да и все равно Русь. Титул закрепился. И даже стал весьма почетным. Теперь едва ли не единственный шанс выбиться из грязи в князи – стать солдатом, затем витязем, а уж потом можно и на дальнейшее повышение рассчитывать. Еще есть особый отдел, где служат реальные садисты и головорезы. Личная гвардия царя – полиция, судьи и шпионы в одном флаконе. Сначала на полном серьезе думали обозвать этот отдел инквизицией, но потом из закромов истории выползло на свет божий другое имечко – Тайная канцелярия. Какая-то там организация времен Петра Первого. Смешно? Лично мне, да и многим жителям Форпоста – уже нет. Ибо ее воины, которые официально зовутся Псами Господними, а в народе опричниками, – это страх и ужас. Чуть что не понравится царю – мигом в дверь вам постучат. А то и в табло. Уж мне пришлось познать их дружелюбие на собственной шкуре. Хорошо хоть, не сломали мне ничего на допросе. Но все равно прибить их всех готов, тварей…
Громкий стук в дверь заставил меня встрепенуться. Гляди-ка, задремал! Спешно вскочив, я открыл дверь, постаравшись принять безразличный вид. На пороге стоял лично Его Трижды Пресвятейшее, блин, Величество – Виктор Хромов.
– Ну что, готов? – спросил он меня.
– Да, – ответил я, прекрасно понимая, что другой ответ был бы неприемлем.
В казарме на сей раз было полно народу. Среди вояк – три снайпера. Сам Витька с его винторезом и еще двое с СВД. Вернувшиеся с разведки витязи деловито обсуждали обнаруженные на привычном месте следы босых ног.
– Эта тварь где-то поблизости, – увлеченно говорил один из воинов, – сегодня ей кранты, зуб даю!
– Если только оборотень явится в нужное время, – усмехнулся я, проходя мимо.
– Явится, никуда не денется, – последовал ответ. – Сегодня день летнего солнцестояния. Такие, как он, не усидят на месте.
Гм-гм… Ребята, вы точно в своем уме?!
Мысли кричат, язык молчит. Будто мне нет дела до человеческих глупостей. Бесполезно бунтовать – придется либо плыть по течению, либо утонуть…
Мы почти в том же составе, разве что снайперы вместо прежних двух солдат. Пять автоматчиков, три арбалетчика. И я. На сей раз – с респиратором вместо противогаза.
Те же вездеходы «Арго», помытые во время нашего отдыха. Садимся, трогаемся, выезжаем через другие ворота. Рычково находится чуть ли не на въезде в Истру, поэтому совсем скоро мы оказываемся в городской черте.
Бывал я здесь пару раз до ядерной войны. Честно говоря, по мне, Истра – серый и скучный городишко. Его лишь немного приукрашивал Новоиерусалимский монастырь. В остальном – ничего интересного. Сейчас же стало еще унылее. Кирпичные девятиэтажки и панельные хрущевки глядели на людей мертвыми окнами-глазницами, широко распахивая черные зевы подъездов. Дома частного сектора напоминали язвы на теле земли – сгнившие и вонючие. То и дело в поле зрения оказывались строения с обвалившимися стенами или совсем рухнувшие из-за размытого фундамента. Некоторые домики раньше были покрашены в нарочито яркие цвета: солнечно-желтый, изумрудно-зеленый, бордовый. Сейчас остатки краски лишь местами проглядывали сквозь слои грязи и пепла.
Если город когда-нибудь возродится, его придется строить заново. Все эти гнилушки пойдут под снос. А пока что мы просто время от времени заглядываем сюда, разбираем последний хабар да отстреливаем порождения «мирного атома».
Проезжаем по Советской улице, затем сворачиваем на улицу Ленина и долго едем по ней. Странно. Я думал, охота будет либо на восточной окраине города, либо на западе, возле Нового Иерусалима. Мы же проехали почти до самой железной дороги и свернули направо, в какой-то переулок. Здесь и затормозили.
– Наша остановка, господа! – скомандовал Змей. – Значит, так. Вон там будут наши снайперские точки, – рука Витька показывала на кирпичный девятиэтажный дом. – Сам оборотень внизу шурует, в овраге. Наш доблестный Саныч спустится туда и привлечет его внимание. Как только тварь будет услышана и засечена, сообщишь нам с помощью этого.
Он сунул мне в руки портативную рацию.
– Вопросы есть? – спросил Виктор.
– Я пойду без оружия? – поинтересовался я.
Мой бывший товарищ «завис» на пару секунд, потом вытащил из кобуры пистолет Макарова и вручил мне.
– Это для твоего успокоения. Но запомни, применять эту штуку – себе дороже. Во-первых, можешь не попасть, во-вторых, это чудище должно подумать, что ты – жертва. Нельзя вызывать лишних подозрений…
– Я понял. Не нервничать, неспешно прогуливаться по полянке, излишней осторожности и агрессии не проявлять. Короче, быть самим спокойствием.
– Точно, – сказал Змей и повернулся к остальным.
– Лед, Муха, идете за мной. Ваши огневые точки я покажу. Также в дом заходят трое стражей. Дом, конечно, обследован и вычищен, но мало ли… Как только располагаемся, даем сигнал Сане. Остальные – на стреме у вездеходов. Всем все ясно?!
Слаженное: «Так точно!»
– Ну, аста ла виста, бабы! – выдохнул Змей и первым рванул к кирпичной высотке. Один за другим воины Форпоста скрылись в темноте подъезда. Спустя несколько минут из рации раздался хрип: «Пошел!»
Я двинулся вниз по склону оврага. По правую руку находилось озеро Подкова, заболоченное и загаженное. Впереди – стена деревьев. А между оврагом и лесом – небольшая полоска чистой земли, где и совершались кровавые нападения.
Вот только я не увидел там ничего – ни босых следов, ни еще каких-либо. Густая трава доставала до колен, оплетала ноги. Пару раз я споткнулся и чуть не упал. Интересно, вот у всех в голове этот оборотень, а об обычных змеюках или еще каких-нибудь ползучих гадах кто-нибудь подумал? Надеюсь, здесь таковых нет…
Тишина. Лишь гул ветра да шелест листьев и травы. Да и что я должен услышать-то? «Шумового портрета» же нет… Остается только ходить туда-сюда и надеяться, что эта тварь по неосторожности как-то себя проявит.
Постепенно становилось все темнее, наступали сумерки. А я продолжал наворачивать круги перед опушкой, как идиот. Скоро июньское солнце совсем скроется, и тогда охоту можно будет считать проваленной. Не будут же снайперы стрелять вслепую. Или будут?
Какая же все-таки сумасбродная идея! Поставить вот так человека, аки наживку, и надеяться: авось услышит. Бред! В этом плане столько пробелов и недочетов, что диву даешься. И как Брусиловский, большого ума человек (а иной не возвысился бы настолько в его возрасте), послушал Змея? Или Витя его опоил какой-нибудь дрянью? Шанс на успешное завершение операции ничтожен. Странно, почему я вообще пошел у них на поводу.
Может, плюнуть на все и дать деру? Хотя куда? Вокруг – территория Форпоста. И у меня нет совершенно ничего с собой, кроме пистолета с одним магазином. Еще можно застрелиться всем назло. Вот только толку – ноль…
А вообще, как-то подозрительно выходит. Придумал этот план именно Витька. Он же решил сыграть в нем одну из главных ролей и заодно проконтролировать меня. Ну, не верю я, что он не наблюдает за мной через прицел винтореза! Сто процентов, я у него на мушке.
А ведь я еще не лишился языка. Я еще могу дать новые показания по моему делу. Ну, по крайней мере, попытаться. Боишься, Витек, что я выведу тебя на чистую воду? Боишься!
Хотя вероятность, что ты сам окажешься в тюрьме, не больше, чем шанс уничтожить мутанта-оборотня, но риск все же есть. Поэтому я в любом случае не вернусь отсюда живым. Случайная пуля – это вполне правдоподобно. Ты же не видел точную цель, да и расстояние немалое…
Так хочется послать всех и все на три веселых буквы. Вы – самовлюбленные придурки, ржавые сосуды, наполненные выдуманными убеждениями и состряпанными кое-как идеями. Я вам не пешка в вашей глупой игре, слышите?!
Придумать бы только, как разорвать эти цепи…
Неожиданно со стороны леса раздался хруст. Совсем близко, прямо за спиной. Я резко развернулся и вскинул пистолет. Никого!
– Бесполезно, – внезапно раздался голос, заставивший меня судорожно оглядеться по сторонам. Он звучал, будто из ниоткуда, но в то же время раздавался везде. Прямо в моей голове!
– Ты не увидишь меня, пока я не захочу, – хихикнул тот же голос. Очень приятный. Женский. – И никто не увидит. Посмотри-ка вон на те две березы.
Я послушался и увидел ее. Молодую женщину, совершенно нагую. Весьма и весьма неплохая фигурка, кстати. Вот только рыжие волосы – чересчур длинные, да и ногти… Личико миловидное, а глаза так вообще шикарны – сине-зеленые, будто так сильно любимое мной море.
– Я та, за которой тебя послали, – пояснила женщина, предвосхищая мой вопрос. Ее рот при этом оставался закрытым, хотя пухлые губки были сложены в очаровательную улыбочку. – Не используй голос, чтобы говорить со мной. Так и понятнее, и быстрее.
– Так это ты убила всех этих людей?
– Я, – пожала плечами женщина, – но что поделать, мне же надо защищаться. Как и тебе. Но не от меня, а от тех, кто следит за тобой вон с того дома.
– Ты их видишь? – мысленно изумился я.
– Я про них знаю. Как и про тебя. Мне все о тебе известно…
Это действительно было так. Странное существо читало мои мысли как открытую книгу. Я прямо чувствовал, как его ментальный щуп скользит по моим воспоминаниям, будто по водной глади. Одна за другой мелькали картины из прошлого. В основном, из недавнего. Та самая пирушка, предъявляемый мне окровавленный кортик, суд, тюрьма. Лицо Витьки, нарочито изумленное, и его возгласы: «Охренеть! Никогда не думал, что Саня пойдет на это», его крокодиловы слезы. Это было похоже на исповедь, но без слов, одни лишь чувства. Как же сильно я нуждался в этом!
– Бедняжка, – вздохнула девушка, – столько времени жил в клетке ни за что. А сколько лет ты сам создавал эту клетку? Поддерживал тех, кто потом втоптал тебя в грязь, подыгрывал своим же тюремщикам? Ты должен был стать равным тому молодому парню, что правит этими землями. А что в итоге?
Нет ответа. Даже в мыслях. Один лишь сумбур.
– Я сначала хотела убить тебя, – сказала рыжеволосая, – незаметно. Так, чтобы всласть посмеяться над этими горе-охотниками. Но теперь предлагаю тебе кое-что получше. Смотри…
И тут на мою голову, словно шторм, обрушился поток чужих образов и мыслей. Небольшая деревенька где-то на просторах нашей необъятной Родины. Облако ядерного взрыва вдалеке. Боль, страх, желание жить. А затем ощущения невероятной силы. Той силы, о которой смертные могут лишь мечтать. Ты становишься быстрее ветра, можешь быть невидимым, можешь с невероятной легкостью лазать по деревьям и отвесным стенам, ты неуязвим к холоду и жаре. Ты можешь жить сотни лет, почти не испытывая голода и жажды. Одна лишь проблема – люди. Эти пакостные создания трусливы и завистливы, но умны. Они пытаются истребить расу сверхлюдей, боясь за свое жалкое существование. Поскольку грубой силой взять не могут, уничтожают хитростью, заманивая в разного рода ловушки. Не всегда это получается, но тем не менее новая раса значительно уменьшилась в количестве… А поскольку размножаться естественным путем невозможно, приходится действовать осторожно, если люди рядом.
– Я пыталась с вами подружиться сначала, по дурости, – сказала девушка, – не верила в ваше коварство. В итоге меня саму чуть не убили. Хотя я им не сделала абсолютно ничего!
– Что ты хочешь этим сказать? – поинтересовался я.
– Мы – родственные души, – пояснило существо, – я знаю, ты очень хочешь вырваться из своих оков, поэтому открою тебе секрет. Да, я на самом деле оборотень. И мою силу можно передать другому.
– Да ну, – хмыкнул я.
И тут же меня словно молотом ударила мысль – это правда. Они действительно могут, укусив тебя, сделать таким же. Только отнюдь не все этого достойны, потому подобных случаев – один на десятки тысяч.
– Идем со мной, – улыбнулась девушка. – Ты станешь сильным и свободным. Тебе больше не нужно будет притворяться. Ты просто будешь самим собой. А те, кто тебя унизил… Они поплатятся.
Уйти… И чтобы никакого Витьки, никакого Форпоста и никакой нарочито безразличной маски на лице? О, да! А еще лучше – расправиться с Витькой и с этими мерзкими людишками, а затем исчезнуть. Как же я мечтаю об этом! Я согласен…
Пистолет Макарова улетел в сторону, отброшенный прочь. Следом за ним отправилась рация. Я подошел к оборотню почти вплотную.
– Идем, – сказал я, и улыбка девушки стала еще шире. Стали видны огромные острые клыки.
Мимо меня вдруг что-то молниеносно пронеслось, обдав потоком горячего воздуха. А затем перед глазами сверкнула яркая вспышка. Я почувствовал, что падаю…

* * * 

– Так и знал, что эта тварь – еще и ментал вонючий, – сказал Змей. – Мощно она тебя, Саня…
– Ага, – процедил я, сидя на заднем сиденье «Арго» и пялясь пустым взглядом на панель управления.
– Ты уж прости, что я заставил тебя ждать. – Витя уселся рядом со мной и взглянул в сторону злополучного оврага. – Понимаешь, я стрелял почти вслепую. Повезло еще, что вообще попал, куда надо…
– Угу…
– Ну и урод же этот оборотень, – с отвращением произнес один из стражей, – суровый юмор у матушки-природы, таких страшилищ рожает…
Это существо действительно выглядело жутко. Ничего общего с тем, что я увидел, находясь под гипнозом. Мерзкое, покрытое зеленой чешуйчатой кожей тело венчала голова с огромными глазами и множеством отростков-щупалец на макушке. Прямо Медуза горгона какая-то… Со множеством острых зубищ в придачу. По четыре пальца на передних лапах – длинные и цепкие. Да, именно на лапах, не на руках. Эта тварь вообще не прямоходящая. А вот на задних конечностях пальцев почему-то пять, и они больше напоминают человеческие ноги. Видимо, это и сбило с толку наших горе-следопытов.
– Мы уже связались с Новым Иерусалимом, – сказал Лед, – они обещали прислать грузовик. Нашим ученым будет интересно узнать, что это за чудо-юдо такое…
– А Саныча неплохо бы наградить чем-нибудь, – прогудел Муха басистым голосом. – Честно, мужики, я в том овраге уже через минуту штаны обосрал бы…
– Амнистию ему надо! – послышался чей-то возглас. – Его Светлость добр. Наверняка помилует, если попросим!
Воины согласно загудели. Я же сидел, с трудом воспринимая происходящее вокруг. Кровь оглушающе стучала в висках, а сердце, казалось, сейчас выскочит из груди. Господи, помоги мне! Удержи ту ярость, что плещется внутри меня, словно кислота в растрясенной колбе!
А люди все болтали какую-то ерунду, ободряюще трепали по плечу, хлопали по спине. Господи, как же они все мне осточертели! И Витька со своей донельзя довольной рожей, и все эти герцоги-графы-цари, и вся эта жизнь, больше похожая на дурацкий спектакль! Кровавая пелена стояла у меня перед глазами, словно занавес. Я будто наяву видел человеческие останки, в которых почти невозможно угадать моих недругов. Ломать их! Рвать на части! Убивать! Ну а тебе, Витюша, наказание страшнее… Гораздо страшнее. Смерть – это слишком банально. Слишком гуманно. Агония твоя будет длиться днями. Месяцами!
Туман рассеялся неожиданно, словно меня окатили холодной водой. Вот ведь как оно выходит! Теперь-то я знаю, кто настоящий оборотень… И как он рождается. В тот момент, когда тебя наизнанку выворачивают, заставляют вновь пережить застарелые унижения и боль, потом сулят выход из ситуации и неземные блага. А затем исчезают! Только не думайте, что все потеряно. Мы еще поборемся… И жизнь покажет, кто в ней кэп, а кто крыса трюмная. Берегись, Змей!
– Все хорошо, парни, – через силу улыбнулся я. – Устал жутко, а так все путем.
– Ладно, оставим его в покое, мужики, – махнул рукой Хромов. – Санычу еще с герцогом и Канцелярией болтать…
Отдых? Нет, господа-милорды. Я почти год отдыхал, и больше такого простоя себе не позволю. Впрочем, поспать сейчас действительно не мешает. Перед большой игрой, победителем из которой выйду я. Ну а пока – маску равнодушия на лицо, как обычно. Автономка в самом разгаре.

Игорь Вардунас, Ирина Бакулина
Тютерс

Одну секунду включен, одну секунду выключен, три секунды включен, девять секунд выключен.
Все как говорил назвавшийся Нестором и сидевший теперь на корме, откуда доносился кашляющий стрекот движка.
Маяк действительно работал.
Флинт сверился с компасом. Еще не так давно стрелка дрожала и прыгала, но теперь уверенно показывала вперед, означая отсутствие каких-либо магнитных аномалий. Он посмотрел на часы и, поправив балаклаву, сквозь прокуренную ткань которой проникал зябкий, пропитанный солью ветер, снова уставился вперед.
Приморцы шли к острову уже почти сутки – то ставя паруса, то заводя движок. Но усталости не чувствовалось. Все члены группы, которых Флинт отобрал лично, были настроены решительно и знали, чего может им стоить эта экспедиция. Острова Мощный и Малый уничтожены, и обитатели буровой платформы «Вавилон», обосновавшиеся на «Чкаловской», грозили всему питерскому метро ипритом, если им в течение недели не выдадут виновного. А то, за чем плыла группа Флинта, могло изменить ситуацию кардинально.
Ох, и потратились же они. Впрочем, группу отправлял не один Приморский Альянс, бордюрщики с мазутами тоже спонсировали, кто сколько смог, и на заправку двадцатиметрового «Моржа», так кстати наконец-то поднятого «на ласты» механиком Васей Зюзиным, хватило вполне, даже с учетом обратной дороги.
До цели было сто восемьдесят километров по прямой, и по нынешним меркам это расстояние считалось немыслимым даже у самых опытных. Самых отчаянных и сумасшедших. Но они прорвутся, Флинт был уверен.
Он снова посмотрел на далекие ритмичные сполохи чуть выше покачивающейся черной полосы, которая разделяла горизонт на два цвета – темно-бурую волнующуюся массу залива и низко нависшее серое предрассветное небо, сыпавшее мелким дождем, заставляя то и дело жмуриться и смаргивать.
Еще когда миновали остров Котлин и подходили к Западной Толбухинской банке, Флинт разрешил команде снять противогазы. Дозиметр на поясе молчал, можно было и подышать. Но как только показался приземистый чугунный огрызок маяка Сескара, приморцы тут же взяли левее и снова натянули защиту – кто его знает, что принесет со стороны Мощного и Малого. Бывших Мощного и Малого…
Тем не менее яхту не накрыло ни радиоактивным дождем, ни фонящим туманом, на нее даже ни разу не покусился какой-нибудь спрут. И когда удачливый «Морж», чуть ли не вплотную прижимаясь к Кургальскому рифу, прокрался в Нарвский залив, команда Флинта вздохнула чуть свободней.
Флинт.
Он усмехнулся, но не тому, что настоящее имя было давно похоронено в недрах памяти вместе с прошлой, потерянной жизнью. Да и кому оно нужно в этом новом мире движущихся кукол, в которых превратились запертые за гермами существа, когда-то называвшиеся людьми. В мире безликих теней, словно глисты, забившихся в чрево метрополитена.
Усмешку вызвало другое. Ирония.
Он, как герой теперь полузабытого, а когда-то в далеком детстве любимого романа Стивенсона, плыл на Остров Смерти за сокровищами. Только вот зарывал их не сам капитан, а кто-то другой.
И кто-то еще сигналил сейчас в непроглядную ночь. Если честно, это порядком настораживало. Кто мог выживать в таких условиях – да еще на острове! – все эти треклятые двадцать лет?
Мысли то и дело поневоле возвращались к истории с маяком Кронштадта, когда Таран с «Московской» повел группу неизвестно куда. За мифической, но все-таки надеждой. А вернулись только зеленый здоровяк Дым, мальчишка по имени Глеб и сам Таран. Шли за надеждой, а попали к каннибалам. В чудовищный, извращенный, лишенный какой-либо морали, почти первобытный исковерканный социум.
Пару раз выпив с легендарным одиночкой, Флинт такого наслушался, что его и без того подернутые серебром волосы, казалось, стали еще белее.
И вот теперь он сам, как совсем недавно Таран, движется на призрачный свет – словно маленький уцелевший мотылек давно сожженного мира. Но если все то, что поведал ему Нестор, теперь сидящий на корме и сжимающий между колен зачехленный в плотный пакет автомат, было правдой, они станут героями…
«А если нет?» – в который раз спросил себя Флинт.
Впрочем, отступать было поздно.
Он чуть повернул голову, и Нестор, перехватив его взгляд, успокаивающе кивнул.
«Что там возьмем – все наше», – вспомнились Флинту его слова.
Да, мысленно согласился он. И мы возьмем, сколько сможем. И как можно больше.
Тарахтел мотор. Группа молчала. Балтика с хлюпаньем билась о ржавый борт, напоминая Флинту густое темное пиво, которое он так любил до Войны.
На горизонте снова маняще блеснул огонек.
Остров Смерти ждал их.

* * * 

– Свободно?
Флинт поднял голову и смерил взглядом смутно знакомого мужика. Кажется, его называли Нестором. Никто особо не интересовался, как и откуда он появился в метро. Здесь вообще мало кто кем интересовался. Документы в порядке, контрабанды или наркоты нет – ну и живи себе. Вот Нестор и жил, никому не доставляя беспокойства, уже неделю или чуть больше.
Сейчас он держал в руках сразу три кружки того, что здесь называлось пивом.
– Плачу за аренду места и ушей, – пояснил Нестор, указывая подбородком на запотевшие емкости.
– В смысле – дело, что ли, есть?
– Точно. И не просто дело. Очень хорошее дело… капитан.
Флинт отодвинул в сторону пустую кружку и мотнул головой, приглашая Нестора за стол. Тот сначала поставил пиво – два перед Флинтом, одно поближе к себе, – затем сел. Флинт разглядывал его, не особо стесняясь. Мужик как мужик. Коренастый, волосы с благородной проседью, черты лица правильные, движения ленивые, расслабленные. А вот взгляд особенный. Слишком внимательный. Цепкий.
Нестор глотнул пива и неспешно заговорил:
– Я тут порасспрашивал немного… Все говорят, мужик ты честный и в то же время – хваткий, своего не упустишь. И команда у тебя – как на подбор. Так что дело должно понравиться. Ты слышал когда-нибудь про Большой Тютерс?
Флинт покачал головой и пригубил свое пиво.
– Так вот, – продолжил Нестор, – Большой Тютерс – островок в Нарвском заливе, подальше Мощного… ну, того, что от него осталось. Восемь квадратных километров гранитной скалы, поросшей лесом. История у острова древняя и на редкость воинственная, и с двумя последними войнами ему особенно повезло. – Последнее слово Нестор произнес с горькой усмешкой. – Во Вторую мировую немцы понавезли туда всякой техники, береговой артиллерии, устроили несколько бункеров, а когда отступать стали, то все бросили и вдобавок заминировали остров чуть более, чем полностью. Так что у Большого Тютерса есть и второе название – Остров Смерти.
– Симпатичное название, – одобрил Флинт. – Только ближе к делу давай.
– А вот теперь к делу. На остров несколько раз высаживались саперы и по мере сил уничтожали артиллерийские снаряды, гранаты, мины… В две тысячи пятом, знаешь, сколько взрывоопасных штук нашли? Больше тридцати тысяч.
Флинт уважительно присвистнул.
– Но все равно добра этого там осталось навалом, – улыбнулся Нестор, салютуя кружкой.
– Черт, да какая разница, навалом или нет, все ж сгнило давно.
– Не сгнило, а, наоборот, восстановилось.
Флинт, в это время поднесший свою кружку ко рту, чуть не подавился.
– Нестор, а ты не рехнулся, часом?
– Я там был, – веско проговорил Нестор. – И видел своими глазами, как в глубине зарослей стоит, например, зенитная пушка системы «Бофорс». Да, в землю вросла, это есть. Но сама – как новенькая, и снарядики рядом лежат. Заряжай да бей. Уж не знаю, что там за аномалия такая, но железо, мать его в душу, полностью восстановилось.
– Врешь! – выдохнул Флинт. – Ну ведь врешь же, Нестор!
– Понимаю, – медленно кивнул Нестор. – Я и сам не верил, пока своими глазами не увидел. Увесистых доказательств, к сожалению, предоставить не могу, пушку или мину в карман не засунешь…
Нестор огляделся – словно из автомата полоснул, – вынул из кармана что-то округлое и положил рядом с рукой капитана.
Немецкая ручная граната образца 1939 года. Новенькая.
Флинт сглотнул, поспешно накрыл ее широкой ладонью и буквально смахнул за пазуху.
– У вас тут намечается натуральная бойня, верно? – невозмутимо продолжил Нестор. – Так вот, я предлагаю Приморскому Альянсу свой автомат, карту местности и знания об острове. Без них не справиться. Что там возьмем – все наше. Мне выделите долю как проводнику, а вам достанется сила оружия, великая победа и вечная слава. Ну, или звание миротворцев, это уж как фишка ляжет.
Флинт в задумчивости прикончил пиво и взялся за вторую кружку.
– Что за карта?
– Смотри, – из нагрудного кармана Нестор достал сложенный в несколько раз листок бумаги. Отодвинув кружки, аккуратно расправил его перед Флинтом, который стал внимательно рассматривать нанесенные грифелем пометки – крестики, волнистые линии, стрелочки. – Вот здесь раньше проходила дорога от мыса Эскола до мыса Тукиниеми, ее успели перед Ударом расчистить. Я спокойно прошел и туда, и обратно. Вот пристань, заброшенный поселок, болото, маяк, стоянка экспедиций… Здесь – минные поля и одиночные взрывные ловушки. А это… Это, уважаемый капитан, схроны и бункеры. Аккуратненько прогуляемся вдоль дороги, насобираем даров леса и вернемся. Даже до маяка можно не доходить, нам хватит. На первый раз.
Флинт откинулся на спинку стула, перевел настороженный взгляд с карты на Нестора:
– Тебя-то как туда занесло, можно спросить?
– Маяк заинтересовал.
– Маяк?
– Да. Он работает.
– Спустя двадцать лет? – в свете недавних событий маяки, особенно сигналящие, Флинту не нравились. Абсолютно. – Судя по всему, та еще чертова хрень. Про Тарана слышал?
– Еще бы не слышать. – Нестор аккуратно убрал карту во внутренний карман. – Но это совсем другое, пойми, я же там был. Оружие, боеприпасы. Уйма чертовых боеприпасов и взрывчатки. Пушки вывезти – это десантный катер бы хорошо с подъемником, но вот мины разные и толовые шашки – просто иди и бери. Хватит обложить Чкаловскую по самое не могу. Глядишь, удастся с ними договориться, ну, хотя бы побольше времени на поиски этого сумасшедшего выторговать.
– Стоп, – Флинт нахмурился. – Допустим, я тебе верю. Но если остров этот, как ты говоришь, недалеко от Мощного…
– Километров сорок между ними, – подтвердил Нестор.
– А чего же они сами оттуда все не выгребли?
– Пытались как-то, я слышал. – На губах Нестора появилась усмешка. – Только никто не вернулся. Так что никто не знает, до или после проявления аномалии они туда сунулись. Я-то еще до Удара там бывал в экспедициях, а эти полезли, не зная броду.
– Так ты, получается, на Мощном обитал? – настороженно протянул Флинт. – Чего же их не провел?
Нестор помрачнел и хмуро уставился на свои руки.
– Я там жил давно и недолго. Очень уж мне тамошние порядки не по нраву пришлись. Сначала я в Калининград подался, а потом сюда, в Питер – разведать, как оно и что.
– Ну, и как тебе культурная столица? – хмыкнул Флинт.
– Через неделю, капитан, она может скопытиться, а я даже осмотреться не успел. Так что мне очень, понимаешь ли, выгодно вам помочь. К вашему начальству мне сейчас не так-то легко попасть, а вот тебе, если молва не врет, – запросто.
Флинт задумчиво потер колючую щеку.
– Допустим, допустим… Но на этот самый Тютерс надо на чем-то быстром и вместительном…
– А это уж не моя забота, – Нестор широко улыбнулся и не спеша поднялся. – Ты – капитан, ты и думай.
Флинт посидел-посидел и придумал. А куда было деваться?

* * * 

На подходе к острову Вася подал голос из рубки.
– Эй, капитан!
– Чего?
– Эхолот выдает странный сигнал. Взгляните.
Флинт и Нестор зашли в рубку и посмотрели на прибор.
– Похоже на корабль.
– Да, немецкая десантная баржа, – задрав балаклаву, Нестор почесал небритый подбородок. – Восемь метров. Не дрейфить. Проскочим.
К пристани подошли незадолго до рассвета. Вася заглушил мотор, и сидевшие на носу Бугай и Данька с медицинской сумкой наперевес первыми спрыгнули на землю.
– Не расходиться! – скомандовал Флинт. – Держимся вместе – так, чтобы каждый видел напарника.
– Есть, босс, – проворчал Бугай, хищно поведя перед собой стволом КПВТ. Еще когда Бугай был совсем мальцом, его отец выторговал «сварку» у мазутов, черт знает каким образом снявших ее с танка на поверхности.
Внушительный ствол крупнокалиберного пулемета смотрел на мир с той же снисходительной ленцой, что и сам Бугай. Тяжелая пулеметная лента, изгибаясь, уходила в короб-ранец за спиной бойца.
– Представляешь, – рядом с Флинтом оказался Нестор, – тут буквально на каждом шагу оружие и взрывчатка, и все как новенькое.
Это и обнадеживало, и пугало. Флинт поежился и внутренне порадовался тому, что тяжелая амуниция не выдала движения его плеч.
Он посмотрел на дозиметр и снял с лица балаклаву. Остальные последовали примеру капитана. Морось прекратилась. Вокруг, не считая плеска волн о борта судна и шороха ветра в прибрежных зарослях полумертвого камыша, царила абсолютная тишь. Даже птицы молчали.
– Кто-нибудь поможет с инструментами или так и будем стоять? – подали с яхты голос очкастые, похожие как две капли братья Сапковы, являвшиеся в группе кем-то вроде саперов-раскопщиков.
В сырую траву попадало несколько плотно набитых прорезиненных рюкзаков, заполненных всем необходимым, начиная от простых лопаток и заканчивая драгоценным металлоискателем, который с невероятным трудом удалось сторговать у мазутов.
Флинт задумчиво посмотрел на «Моржа». Нестор заметил, усмехнулся:
– Да кому он нужен… Кроме нас, тут никого нет.
– И кроме того, кто подает сигналы, – Флинт кивнул в сторону видневшейся на фоне густо-серых туч башни.
Здесь бы санатории строить, дышать целебным сосновым воздухом и глядеть, как солнце садится в прохладные воды Балтики, подумалось ему. Но войны внесли в эту картину свои коррективы. И еще неизвестно, какие именно. Полностью полагаться на карту проводника Флинт все-таки не мог.
– Так, двигайте сюда, – велел Нестор, когда все окончательно выбрались на берег, и Сапковы взвалили на себя рюкзаки. – Слушать только меня…
Он замолчал, перехватив взгляд Флинта, и поправился.
– Ну и вашего капитана, конечно. На привалах. А в пути – слушать меня. Здесь каждый сантиметр напичкан минами, снарядами и хрен еще знает чем. Любой неверный шаг – и кранты.
– А бункеры? Заводы? Хранилища с сокровищами? – подал голос младший Сапков, Виталик.
– Молодежь, – покачал головой Нестор. – Вам бы все мифы да легенды. Вы еще Янтарную комнату тут спрячьте.
– А вдруг? – с вызовом спросил Сапков-старший, Жора. – Я даже что-то слышал…
– Слышал он, – фыркнул проводник. – Мне тоже в детстве про зубную фею заливали… Ладно, идем, покажу кое-что по дороге.
Нестор зашагал по камням, между которыми топорщилась пожухлая трава, к створным знакам, служившим Васе ориентирами, когда он подводил «Моржа» к острову. Возле переднего створного знака с лохмотьями облезающей белой краски виднелись два серых холма высотой в человеческий рост. И только подойдя ближе, Флинт понял, что холмы эти – груды артиллерийских гильз.
– Ничего себе! – Жора даже присвистнул.
– Это зенитка, – бормотал Данька с горящими глазами, чуть ли не обнюхивая гильзы. – А это – гаубица… Слушайте, а ведь их будто вчера здесь свалили, ей-богу! Разве только порохом не несет.
Флинт припомнил цифры, названные Нестором, и почувствовал, что голова пошла кругом – сколько же здесь было разминировано и сколько оставалось еще. Если вся эта история окажется правдой, отряд высадился в прямом смысле на пороховой бочке. Прямо в пасть дьявола.
«А нас всего шестеро, не считая проводника. Не маловато ли? Впрочем, какая теперь разница».
– Эй, ты куда! – Флинт, наконец, оторвался от разглядывания местных диковинок и понял, что Бугай опасно отклонился куда-то в сторону тихо шелестевших кустов.
– Поссать, – невозмутимо откликнулся тот, уже положивший пулемет на землю и приступивший к делу.
– Поссать, – Нестор закатил глаза. – Смотри, куда ссышь, а то взлетим к небесам раньше срока. Так, ладно. Начнем двигаться вот по этой тропе, – держа карту на ладони, Нестор повел пальцем с обгрызенным ногтем по просаленной бумаге.
– А муты здесь есть? – Вася опасливо огляделся, пряча в карман разгрузки ключ зажигания от «Моржа».
– До Войны водилась мелкая живность типа енотовидных собак, а после… Хрен его знает. Я лично в прошлый раз никого не видел. До Питера далеко, волна тогда не дошла. Взрыв Мощного, похоже, не очень-то повлиял, хоть и странно это… Аномалия вполне могла пошалить. В любом случае держимся вместе и глядим в оба – девиз нашей компании, поняли?
– Может, нам еще за веревочку взяться, как в садике, – усмехнулся вернувшийся с пулеметом наперевес Бугай, но притух под взглядом проводника.
– Повторяю, – вкрадчиво проговорил Нестор. – Идем строго за мной. Для начала заглянем в этот схрон. Смотрим в оба. И…
Откуда-то из глубины острова донесся странный звук. То ли скрежет, то ли клекот неведомой птицы. Все напряглись.
– Ладно, за мной.
И, постоянно сверяясь с картой, Нестор пошел вглубь острова.
Бросив последний взгляд на «Моржа», Флинт поправил лямку рюкзака и поспешил за Нестором. Остальные, вытянувшись цепочкой, двинулись следом.
Странное это было место. Словно высадившийся на остров десант перенесся на много лет назад, в далекое, не тронутое Войной прошлое. Пахло хвоей и опавшими шишками, под берцами хлюпала, приминаясь, набухшая влагой рыжая осенняя трава. Наконец, засвиристели какие-то птички.
– Дичь какая-то, – словно прочитав мысли Флинта, буркнул идущий за ним Бугай.
– Ты о чем? Спокойно же.
– Это-то и пугает, – хмыкнул пулеметчик. – Слишком спокойно.
– У нас карта и проводник. Мы вооружены, вон, одно твое чудовище чего стоит! – на ходу обернувшись, Флинт кивком указал на КПВТ.
Бугай промычал в ответ нечто невнятное.
Они шли минут двадцать, то и дело огибая торчащую из земли арматуру, отливающие на сломах сизым изуродованные куски железа, матово блестящие, словно смазанные маслом двигатели, бочки из-под топлива. Попадались даже полевые кухни, и выглядели они так, словно их содержимое выскребли пару минут назад. То и дело под ноги подворачивались катушки связи и стрелковые щитки, фляги и кружки.
Вскоре вышли на небольшую полянку, со всех сторон окруженную деревьями, тут и там поросшую кустами. Маяк отсюда не было видно.
– Вот, видите? – остановившись и подождав, пока все подойдут ближе, Нестор указал чуть вперед, где вровень со скальной породой, скрытой густым мхом и лишайниками, чернел круглый люк. – Первый схрон.
Флинт облегченно выдохнул. Пока все шло по плану. Карта не врала.
– Ну, чего стоим? – усмехнулся Нестор. – Прыгайте, там коридор прямой, потом поворот налево – и вуаля, берите, что в сумку влезет. Еще мины должны быть противотанковые, но их не трогайте, на обратном пути потащим.
– Давайте, парни, – Флинт кивнул братьям Сапковым.
Те оставили рюкзаки в траве, перекинули сумки с длинными лямками через плечо и по очереди осторожно скользнули в недра схрона.
– Ну, веришь теперь? – шепнул Нестор Флинту.
– Посмотрим, – уклончиво ответил тот.
Минуту спустя из-под земли донесся полный нечеловеческой боли крик. Все вцепились в оружие, а Бугай буквально ткнул пулеметный ствол в черный зев схрона.
– Парни! Что там? Живые?
В темноте по стенам заметались отблески налобных фонарей, и через несколько мгновений, наполненных стонами и громким матом, показалась голова Жоры, которого Виталик поднимал на своих плечах.
Старшего Сапкова подхватили и положили на землю. Его левая нога была отхвачена чуть ниже колена, и Данька тут же кинулся распаковывать медсумку. Бугай помог выбраться Виталику, зубы которого выбивали частую дробь, и прорычал что-то невнятное: во второй руке Сапков-младший судорожно сжимал окровавленный ботинок, из которого торчал обрубок ноги.
– Т-там к-капкан! Н-на самом в-входе… капкан!
– Какой капкан? – растерянно проговорил Нестор.
– М-медвежий…
– Что за хрень? – сипло выдавил Флинт, уставившись на Нестора.
– Ничего не понимаю, – тот нахмурился, изучая отметки на карте. – Чертовщина какая-то, я же сам здесь ходил, не было ничего такого…
– Жить будет? – отмахнувшись от него, Флинт присел рядом с Данькой, хирургические перчатки которого были густо измазаны красным.
– Да будет, но крови много потерял. Да и ногу-то… – медик виновато посмотрел на капитана.
Флинт и так прекрасно понимал, что один из членов его группы навсегда остался калекой.
– Отпусти, – мягко сказал Бугай, приставив пулемет к торчащему из земли скальному языку и тронув Виталика за плечо. – Слышишь? Отпусти. Я… уберу.
Виталик, сглотнув, разжал руку, и страшный обрубок с берцем оказался у Бугая. Пулеметчик что-то проворчал сквозь стиснутые зубы и, отойдя немного в сторону, принялся снимать дерн складной лопаткой.
– Д-держись, брат, – Виталик склонился над стонавшим Жорой, которому медик уже вколол лошадиную дозу обезболивающего.
– Кого там видел, парень? – тихо спросил Флинт.
– А? – Сапков-младший посмотрел на Флинта мутными глазами. – Н-никого. Тротил там. Т-тротиловые шашки, д-динамит… вроде…
– Ладно, – Флинт поднялся. – Ловушка обезврежена. Давайте заберем, сколько влезет, глядишь, еще здесь пригодится… И двигаем дальше.
Виталик и вызвавшийся ему помочь Бугай исчезли в бункере и вскоре выволокли наружу туго набитые баулы.
– Охренеть, – пропыхтел здоровяк. – Все как новенькое. Шнур я тоже затолкал, кстати. А мины там лежат – загляденье!
– Давайте, давайте, – поторопил Нестор. – У нас еще несколько пунктов.
– Погоди, – Флинт указал на Жору. – Нужно сделать носилки или волокуши. Я своих ребят не бросаю.
– На обратном пути бы забрали…
– Я сказал! Одного я его не оставлю, а разбивать отряд нельзя!
Бугай быстро нарубил ворох веток, из которых соорудили волокуши. Бережно положили на них Жору, закрепили кусок троса, который нашелся в одном из рюкзаков, и Бугай потащил раненого за собой.
Разделив вещи Жоры между собой и снова вытянувшись в цепочку, они двинулись прочь от полянки. Следуя за Нестором, Флинт обдумывал произошедшее. Было ли это случайным совпадением? Проводник действительно не знал о капкане? В конце концов, столько времени прошло… Но по его словам выходило, что когда он сам спускался в этот схрон, никакой ловушки там не было. Тогда напрашивались другие очень тревожные и нехорошие вопросы: кто ее поставил? и зачем? чтобы обезопасить проход к боеприпасам?
Флинт в очередной раз огляделся и недобрым словом помянул и кронштадтский маяк, и здешний, призрачный свет которого скользил по ветвям деревьев над их головами, и все маяки в целом.
Что, если они на острове не одни?
Шедший впереди Нестор чуть замешкался: путь преградило грязевое месиво, обильно залитое недавно прошедшим дождем. Он подался немного левее, вспрыгнул на торчавший из земли широкий пень, а затем обошел месиво по высокой ломкой траве.
Замыкавший шествие Бугай замешкался было, но потом, сняв с себя трос, тоже ступил на пень и запыхтел, подтягивая волокуши к грязевой кромке. Затем он обошел месиво, на той стороне обернулся и поволок затихшего Жору по прямой. И вдруг почва разверзлась, и Жора ухнул куда-то под землю. Послышался резкий вскрик, сменившийся хрустом и едва слышным бульканьем.
Расталкивая смешавшихся людей, Флинт поспешил к Бугаю, чувствуя, как где-то под желудком нарастает ледяной ком. Здоровяк растерянно стоял над внезапно открывшейся ямой метра в два глубиной, на дне которой еще шевелился Жора, насаженный на дюжину остро заточенных кольев. Изо рта несчастного толчками выплескивалась клокочущая бурая кровь.
– Как же это… я только… – растерянно бормотал Бугай.
– Жорка! – Виталик рухнул на колени и уже полез было в яму, но его удержали.
Белый, как мел, Флинт повернулся к Нестору.
Тот стоял с исказившимся лицом, смяв в кулаке карту.
Дернув из ножен клинок, капитан подскочил к проводнику и приставил лезвие к его горлу.
– Что за фигня здесь творится, а?! Ты что, всех извести задумал?
– Я… – сглотнул тот, отчего неприятно дернулся острый небритый кадык.
– Опять скажешь, что не знал? Что это в карте ошибка? Так на фига она тогда вообще нужна?!
– Ничего этого не было! – выкрикнул Нестор. – Слышите? Ничего!
– А это тогда как?! – Флинт ткнул ножом в яму.
– Ловушка, – тихо выдохнул Нестор.
– Ты… с-с-сука! – Виталика словно подбросило. Он со всего размаху врезал проводнику по скуле, и тот покатился по мокрой земле. – Ты брата моего убил, слышишь… Брата!
– Стойте! Прекратите! – вернув нож на пояс, Флинт с помощью Васи и Даньки растащил зло рычащих мужчин. – Я сказал, хватит!
Наконец Виталик немного поостыл, подобрал слетевшие очки и стал отряхивать их от налипшей грязи.
– Сука, – уже спокойнее повторил он.
– Надо похоронить, что ли, – подал голос Бугай, так и стоявший понуро у ямы.
Вооружившись лопатками, отряд быстро закидал изувеченное тело камнями и землей.
– Крест бы, – сказал Виталик, уложив последний ком дерна.
– Какой, к черту, крест, – с досадой отозвался Флинт. – Убираться отсюда надо.
– Но мы еще… – Нестор перехватил бешеный взгляд Виталика и осекся.
– Отрядом командую я! – не оборачиваясь, рявкнул Флинт. – И даю слово: еще нечто подобное – и я тебе самолично кишки выпущу, понял, проводник?
Нестор промолчал. Флинт срезал ближайшее тонкое деревце и, наскоро сделав нечто вроде посоха, зашагал вперед, вырвав у Нестора карту.
– За мной.
Все двинулись в путь, и только Виталик еще немного постоял над свежей могилой, тяжело опершись на металлоискатель. Затем сунул руку за ворот куртки и надетой под разгрузкой водолазки, снял через голову нательный крестик и, присев, положил его на свежую насыпь.
– Прощай, брат…
Флинт шел, прощупывая перед собой землю палкой, словно слепой. Метров через десять в зарослях стали появляться вертикально торчащие стволы зенитных орудий без каких-либо признаков ржавчины. Казалось, вот-вот рядом появятся фрицы со «шмайсерами» в руках. Флинт услышал, как позади тяжело задышал Бугай.
– Лучше не подходить, – подал голос Нестор. – Ребята еще когда вдоль дороги прошлись насчет мин, а там – черт его знает…
Виталик только фыркнул.
Минут через пять Флинт остановился как вкопанный – из-за огромного валуна, обросшего кустами, прямо на него грозно пялилась пушка семьдесят пятого калибра.
– А вот это знакомая подруга, сам лично обследовал. – Нестор уверенно подошел к орудию и хлопнул его по стволу. – «Пак сорок», немецкая противотанковая.
– Да откуда здесь танки? – удивился Данька. – Это же, на хрен, остров, мать его.
– За мной, – хмуро приказал Флинт. – Второй схрон там, чуть южнее.
– Дай поближе гляну, раритет же. – Данька, не дожидаясь разрешения, шагнул за Нестором. – Ох, какая!
Он обошел пушку кругом, хрустя валежником и спотыкаясь, затем пригнулся и заглянул в дуло. Из черного зева внезапно скользнула жирная сороконожка и, по спирали пробежав по стволу, скрылась среди веток.
– Ишь, зараза, смотрите-ка…
В ту же секунду пушка оглушительно грохнула снопом огня и сизого дыма, превратив тело Даньки в облако кровавой пыли.
– Твою мать… Твою мать… – сжимая уши руками, меж пальцев которых тонкими струйками сочилась кровь, шептал оглохший Вася, а потом умолк.
И наступила тишина. Лишь эхо внезапного выстрела отдавалось в головах тонким писком контузии.
Виталик широко раскрытыми глазами смотрел на отлетевшие в сторону дымящиеся черно-красные берцы, из которых торчали белые огрызки костей и свисали влажные лохмотья. Остальные части тела Даньки разбросало вне пределов видимости.
Бугай, оправившийся первым, с пулеметом наперевес вломился в кусты, откуда торчал ствол орудия. Немного потоптался в непроходимых зарослях возле вспоровшей землю стойки и выпинал на дорогу свежую гильзу семьдесят пятого калибра.
– Никого, – процедил здоровяк сквозь зубы. – Писец, как плохо это все, капитан. Не понимаю, что здесь творится, но пора валить.
– Кто стрелял?!
– Говорю же – никого там нет. Вообще. Ни следа.
– Да ну его к черту! – неожиданно, по-бабьи срываясь на визг, словно безумный, завопил Вася и ринулся прочь, в сторону берега, откуда они пришли.
– Стой! Нельзя разделяться! – рявкнул, поднимаясь, Флинт. – Виталик, верни его!
Отбросив металлоискатель и перехватив винтовку, Виталик бросился следом и через секунду исчез за выступом скальной породы.
– Что здесь происходит, черт тебя дери?! – подскочив к едва державшемуся на ногах Нестору, Флинт схватил его за грудки.
– Сука, ну где ты?!
От неожиданного раскатистого рева Нестор и Флинт вздрогнули.
Бугай, бешено вытаращив глаза, поднял свой пулемет и, нажав на гашетку, полоснул по молчавшему лесу длинной очередью.
– А ну, выходи! – орал он, водя дулом из стороны в сторону. Под огнем КПВТ в клочья разлетались кусты, взрывались стволы деревьев, скальные выступы покрывались выщерблинами величиной с кулак. Под ногами Бугая лязгала увеличивающаяся кучка стреляных гильз. – Сдрейфил, да, сволочь?! Давай! Ну же!
– Бугай! Бугай! – Флинт оттолкнул Нестора и бросился к пулеметчику, срывая голос, отчаянно стараясь перекричать шум стрельбы. – Саша!
Стрелок отпустил гашетку, тяжело дыша. Имя, которым его не называли много лет, отрезвило его.
– Саш, нет там никого, – устало сказал Флинт.
И тут из ближайших кустов с яростным ревом вырвалось что-то большое и стремительное.
– К черту! К черту! – вопил несшийся по лесу механик Вася.
Добежав до свежей могилы Жоры, он с разбегу налетел на пень и проехался по грязи на животе. Не замечая ушибов и изодранных рук, он поспешно вскочил и ринулся дальше, к спасительному «Моржу».
– Стой! – продираясь сквозь кусты, орал бежавший следом Виталик. – Идиот! Подожди!
Оказавшись на песчаном берегу, Вася мигом преодолел расстояние до судна и буквально взлетел на яхту.
– Васька! – крикнул почти догнавший его Виталик. – А как же остальные?
Забравшись на борт «Моржа» и гремя берцами по палубе, он поспешил в капитанскую рубку.
– К черту… К черту… – треснувшими губами, на которых показалась пена, бормотал механик, нашаривая в разгрузке ключ зажигания.
В дверях показался запыхавшийся Виталик.
– Вась…
– К черту!
Ключ до упора вошел в гнездо зажигания и со щелчком повернулся.
Отскочив в сторону, Бугай дал по зверю короткую очередь, но тот увернулся и ринулся мимо людей через поляну. Развернувшись, стрелок снова открыл огонь, и на этот раз попал. Тварь взвизгнула, дернулась, выплеснув из мохнатого бока кровавые фонтанчики, и пропахала мордой землю, на излете ткнувшись рылом в огромную сосну.
– Ты куда? – окликнул Флинт.
– Гляну, что за тварь такая, – не оборачиваясь, отозвался Бугай.
Когда он подошел ближе, зверь уже издох.
– На кабана похоже, – Бугай потыкал носком берца неподвижную тушу. – Здоров же, гад!
В этот момент откуда-то сверху упала металлическая петля и, обхватив могучую шею стрелка, рванула его в кроны деревьев.
Бугай захрипел, задергал ногами и вспорол короткой очередью землю под сосной. Нестор и Флинт бросились на помощь, но пулеметчик уже скрылся в кроне дерева.
– Сашка! Сашка-а! – позвал капитан и тут же в ужасе отшатнулся: сверху с глухим стуком упало что-то круглое и откатилось чуть в сторону.
Выглянувшее из-за туч утреннее солнце осветило голову Бугая с выпученными в предсмертной агонии глазами и залитым кровью подбородком.
– Да твою ж мать! – заорал Флинт, но его крик потонул в грохоте отдаленного взрыва, донесшегося со стороны берега.
Увидев яркий султан огня, взвившегося над кронами там, где должен был находиться «Морж», Флинт повернулся к Нестору и медленно вытянул нож.
– Ну все, шутки кончились… – прошипел он, двинувшись на проводника.
– Я ни при чем! – ощерился тот, тоже доставая оружие. – Но как скажешь, капитан.
Флинт лежал на взрытой земле, перемешанной с камнями, обломками веток и кровью, безучастно глядя на свой живот и почему-то совершенно не чувствуя боли. В паре шагов от него уже давно затих Нестор – с ножом, вогнанным в глазницу по самую рукоять.
Потом Флинт заметил какое-то движение и повернул голову.
– Мужик… Помоги, а?
– Нет.
Флинт поморгал, стараясь сфокусировать взгляд. Высокая, неестественно высокая тонкая фигура. Новенький камуфляж, начищенные берцы. Короткая аккуратная стрижка, даже виски подбриты. А вместо лица… Флинт сглотнул. Вместо лица клубился густой молочно-белый туман.
– Ты… что такое?
– Смотритель, – голос был приглушенный и мягкий, словно… ну да, словно звуки шли из тумана.
– Смотритель чего?
– Маяка. Острова. Добро пожаловать, смертник.
Флинт стиснул зубы и помотал головой:
– Это ты, да? Всех, да? Зачем?!
Смотритель помолчал, потом, медленно роняя слова, проговорил:
– Людям вечно мало. Оружия. Боли. Смертей. У меня этого вдосталь. Здесь. Наслаждайтесь.
Флинт хотел закричать, что они здесь по другой причине, что в Питере есть метро и его жители, и «Вавилон», и смертельный газ… но не стал.
– Выходит, Нестор, и правда, ни при чем. – Он сглотнул и зажмурился.
– Нестор был хороший. До Войны. Хороший мальчик. Приходил. Изучал. Расчищал. А потом вы все разрушили. И себя разрушили. И его тоже.
Флинт молчал, чувствуя, как в животе становится все холоднее.
– Но он оживет. Нестор. Ночью.
Капитан нашел в себе силы удивленно приподнять бровь.
– Я всегда его оживляю. – Смотритель задумчиво склонил голову, и туман вместо лица колыхнулся. – Так, чтобы он ничего не помнил. И не рассказал. Никому. Он оживет. Вновь подумает про аномалию. Что нашел. Первый. Такую заманчивую. Такую грозную. Вернется за оружием – умрет. И снова. И снова. И те, кто приходит с ним. Злые. Ненавидящие. Убийцы. Будут умирать. Всегда. Все. И тоже молчать.
Смотритель повернулся к Флинту спиной и бесшумно исчез в зарослях, окружавших поросшую белым лишайником скалу, на которой угрюмо высился маяк.
Одну секунду включен, одну секунду выключен, три секунды включен, девять секунд выключен.
Флинт бессильно зарычал, сжимая кулаки. Сдохнуть, да? Вот так просто, да? Ни за что? Проклятый Смотритель не оставил ни капли надежды, но он, Флинт, он еще жив!
Еще жив…
Как «жив» и чертов маяк.
Одну секунду включен, одну секунду выключен, три секунды включен, девять секунд выключен.
Хрена лысого!
Флинт перевернулся на бок, подхватил на локоть лямки сумок с тротиловыми шашками и, пошатываясь и зажимая живот, встал.
Вверх.
Спотыкаясь, но не падая.
Вверх!
Двери электрической подстанции были распахнуты настежь, а перед ними валялись разбитый генератор, спутанные разноцветные кабели, похожие на кишки неведомого мутанта, и россыпь каких-то мелких деталей.
«Ничего себе, – вяло удивился Флинт. – И как этот чертов маяк работает? А впрочем… какая разница».
Миновав развалины еще одного домика, Флинт наконец дотащился до шестиугольной башни и позволил себе немного передохнуть. Чертовски хотелось курить, однако в животе и груди пекло уже нестерпимо, а зубы лязгали от озноба, так что нужно было торопиться.
– Жил отважный капитан… – Расстегнув сумки и сплевывая кровь, Флинт вытряхнул толовые шашки и, соединяя их между собой, стал крепить к основанию маяка, разматывая с катушки детонирующий шнур. – Он объездил много стран…
Затем подтянул к взрывчатке несколько противотанковых мин, обезвреженных было два десятка лет назад, и тяжело опустился рядом, зажимая в руке «банку» взрывателя.
– И никто ему по-дружески не спел…
Выключен.
Флинт замолк, посмотрел на небо, глубоко вдохнул и зажмурился.
Щелкнул тумблер, и одинокий человек исчез в ослепительной вспышке взрыва, которую он уже не увидел. Как и тяжело, со стоном, словно умирающее живое существо, оседающую громадину проклятого маяка.

* * * 

В далекой сумрачной дымке изредка мерцал призрачный огонек.
Одну секунду включен.
– Katso, Uljas! Majakka!
Одну секунду выключен.
– Majakka?
Три секунды включен.
– Hyvin tehty!
Девять секунд выключен.
Все как говорил этот русский, назвавшийся Нестором и сидевший теперь на корме, откуда доносился кашляющий стрекот движка.

Сергей Чехин
Не сегодня

1 
Ежова нашли у входа на Московскую. Израненного, грязного, как черт, и едва живого. Дозорные оттащили парня в лазарет, где за него с особым усердием взялись врачи. Егор, он же Еж, хоть и странный донельзя, был для многих живой легендой. Молодняк продыху не давал: бегал по пятам, просил историй о поверхности рассказать, разве что не молился. Даже поверье пошло: Ежа коснешься тайком – к удаче. А коль руку пожмет – мутанты за километр обходить будут. Наверное, именно поэтому Ежов старался смыться в город при первой же возможности.
Истекающее кровью тело бережно положили на койку и принялись срезать одежду. Шмоток на Еже было – как шкурок на луке. Прорезиненный плащ, самодельный броник, обшитая кольчугой химза… пока все сняли, бедняга чуть не преставился. Две пули в бедре, левое плечо разворочено дробью, за правое кто-то укусил. Штопали и латали ночь напролет и лишь в обед забинтовали, вколов слоновую дозу обезболивающего.
Вскоре сквозь далекий гул Еж услышал сердитый голос Барина – начальника станции.
– Пропустите!
– Нельзя! – взвизгнула девушка в грязном халате.
– Можно! И нужно!
– Он еще слишком слаб!
– Плевать! С ним пошли два сталкера. Оба пропали! Я должен знать, что с ними случилось. Нюра, отойди. Не зли меня.
Врач тихо ругнулась и подчинилась.
– Еж, мать твою! – над раненым нависло бородатое лицо с уродливыми ожогами на лбу и скуле. – Где Кобра и Пахом?
– Погибли.
– Как?
– Демон…
– С дробовиком и автоматом?! Тебя-то кто подстрелил?
– Свои… случайно. Тварь налетела из ниоткуда. Суматоха… неразбериха… Я шел первым – вот и досталось по первое число.
Начальник нахмурился и отвел взгляд.
– Давненько о демонах не слышал. Да уж… Ну а тайник? Нашли? Что внутри?
– Пустота. И безнадега… – Егор вяло улыбнулся. – Вскрыт и обчищен до последней щепки.
– Дерьмо собачье! Лучших добытчиков сгубил зазря. Не знаю даже, что с тобой делать. Доложу Савве, пусть решает.
– Лады… – Егор откинулся на подушку и поморщился.
– Угу. Отдыхай.
2 
Разумеется, я наврал. От и до. Не было никаких демонов, а подстрелили меня отнюдь не случайно. Но никто в Городе об этом не узнает. Никогда. Даже самые близкие друзья, иначе они вмиг превратятся в злейших врагов.
Два дня назад меня напрягли сгонять в библиотеку за книгами. Я как бы подчиняюсь Городу, хотя на болту вертел его законы. Но здесь все же безопаснее, чем на Безымянке, цивильнее. Долго думал, от кого тошнит меньше – от городского официоза или блатной гоп-компании. В итоге выбрал меньшее зло.
Да фигли, мне несложно. От Алабинской до Научки минуты три пешком. Район спокойный, черти всякие забредают редко. Смекнули, собаки, – дядькам с огнеметами лучше не докучать. Только в самой Научке библиотекари трутся, вернее – трется. Раньше их было двое, пока вашего покорного не послали за книжками.
Тогда-то одна шибко борзая обезьяна испробовала на своей шкуре Малыша и Коротыша. Вторая, не будь дурой, все поняла правильно и нынче при моем приближении забивается в туалет и тихонько скулит.
Кто такие Малыш и Коротыш? Ну, не кто, а что, хотя оба мне как братья родные. Это спаренные обрезы двустволок. Сам вытачивал и подгонял – адские машинки. Левые крючки спускают бойки по очереди, а если нажать правые – жахнут из всех стволов. Отдача такая, что хилому стрелку руки на хрен переломает. Но я не хилый. Предплечья у меня о-го-го, да и все остальное тоже.
Перезаряжать запаришься, но морока того стоит. Когда наглая лысая горилла поймала восемь порций крупной дроби в упор, мозги расплескало по всему атриуму. Вот башка есть – бум! – и нету, лишь кровавая бахрома свисает.
Когда ребята прознали про мои особые отношения с библиотекарем, начали допытывать – как так-то? Отпугнул чем или договорился? На подобные вопросы всегда отвечаю одинаково: просто книжки сдаю вовремя. И почти все принимают глупую шутку за чистую монету.
В тот день обыскал все полки, но ничего годного не нашел. Полезное давно вынесли, осталась дешевая развлекаловка. Про какие-то зоны, аномалии, артефакты… Кто это вообще читает? Чушь, да и только. Но пацанве нравится. Вдохновляются, видите ли, этой писней. Сталкерами стать хотят. Лучше бы грибы разводить учились и за свиньями ухаживать. И толку больше, и проживут дольше.
Но мое дело малое – набить рюкзак макулатурой и заняться чем-нибудь более интересным. Управившись за полчаса, решил немного пошерстить архив. В хранилище хреналион самых разных документов о Самаре и области. Даже если выжившие внутри Рубежа объединятся, то не изучат их и за десять лет.
Частенько тут зависаю, чтобы не чесать в Город раньше срока. Не люблю подземку. Шум, духота, вонь, и всем постоянно что-то надо. Подай, принеси, почини, приготовь, ты ж мужик. Тридцать лет, а бабы нет – когда сталкерят строгать начнешь?
Нет, я ничуть не против мирного быта. Просто не привык к тишине в туннелях. С пятнадцати лет на баррикадах, и вдруг – как обрезало. Перемирие. Для многих – долгожданное, для меня – непонятное. Люди плакали, смеялись, кидались друг дружке на шеи. Значит, это хорошо. Значит, так и надо. Но Малыш и Коротыш – продолжения моих рук. Я не мог просто взять и положить их на полочку, как старуха – вставную челюсть. Вот и стал все чаще пропадать на поверхности. Там все понятно. Там действуют знакомые законы, по которым жил долгие двадцать лет. С того самого дня, когда упали бомбы.
Обожаю архив. Тихое прохладное подземелье, пожалуй, самое безопасное во всей Самаре. Лишь библиотекарь воет в сортире. Отвлекает, зараза, но прикончить жалко – вроде безобидная зверушка. На самом деле – просто лень. И патроны опять подорожали.
Среди документов полно научных и технических – эти не шибко жалую. Война началась, едва мне стукнуло десять. С детства кисну в метро, и семи пядей во лбу отрастить не успел – некогда было. В Городе, конечно, живет немало умников: инженеров, профессоров, врачей, но я всегда предпочитал зубрежке опасные прогулки наверху. Главное – руки растут, откуда надо, и котелок варит. В наших реалиях этих навыков за глаза хватает.
Зато газетные вырезки почитать – всегда пожалуйста! Любопытно же, как жили люди тридцать, сорок, пятьдесят лет назад. А раз заметки спрятали в архив, значит, события действительно важные, иначе зачем хранить их под землей, за толстенными дверями?
За все время прочитал пару тысяч хрупких пожелтевших листков, но ничего особо ценного не нарыл. Такой-то депутат на таком-то съезде внес такой-то закон. Такой-то колхоз установил рекорд по сбору кукурузы. С концертом приехал популярный столичный ВИА. После распада Союза криминогенная обстановка обострилась, вот вам интервью начальника полиции. И следом – останки начальника полиции нашли в таком-то лесу.
Сурово, однако, но интересно. Не то что сейчас. Метро – поверхность, метро – поверхность. Выжил – хорошо. Сгинул – что поделать, все там будем. Такова сталкерская доля.
В тот злополучный день попалось кое-что действительно важное. Статья за двенадцатое марта девяносто первого – рассказ некоего Богданова А. В., ночного сторожа музея-усадьбы Льва Толстого. Он поведал журналистке, как поздно ночью у дома остановился воронок. Пара военных – лейтенант и майор – тыча в лицо ксивами и распоряжениями, заставили мужичка свалить куда подальше. Мол, проводится спецоперация, объект взят под усиленную охрану, все гражданские должны немедленно пойти к черту.
Он вернулся домой, в хрущевку через дорогу, с третьего этажа коей открывался потрясающий вид на музей. Богданов А. В. лично видел, как полчаса спустя к зданию подкатили два военных «Урала». Из первого выгрузилась рота лопоухих призывников и принялась таскать из второго зеленые деревянные ящики, в каких обычно хранятся всякие армейские припасы.
То ли от усталости, то ли от недосыпа один ящик уронили. Журналистка так забавно описала момент, хоть премию давай. «И тут Богданов увидел, как по мостовой во все стороны покатились алюминиевые банки, блестя в свете фар».
Сторож понаблюдал за разгрузкой около часа и пошел спать. Поутру обшарил окрестные кусты и нашел банку. Вскрытие показало вкуснейшую советскую тушенку, гостовскую. Пытался отыскать тайник в музее, но тщетно – вояки спрятали добро на совесть. Мужик еще удивился – на кой черт тушенку в музее прятать? А вскоре Горбачев объявил о создании Союза Суверенных Государств. В августе того же года грянул путч, и от СССР остались рожки да ножки. А хитрый майор, скорее всего, предугадал большую заварушку и подготовился к новой «свободной» жизни, стибрив целый грузовик казенной жратвы.
И тут в башке щелкнуло – усадьбу стоит проверить. Может, воришка сбагрил хабар, а может, и не успел – времена сложные были. Нескольких тонн тушняка хватит на год, и от меня в кои-то веки отстанут с дурацкими поручениями. Смогу наконец заняться настоящим сталкингом, а не добычей хавки и книг. Ведь вокруг так много неизведанного и неизученного… Острова, речные порты, промзоны, дальние хутора, секретные заводы и бункеры… Точно, надо идти! Благо от Алабинской километров пять всего. Но топать самому не вариант – в домах и узких двориках засела нечисть, а на набережную без танка лучше вообще не соваться.
Спрятал листок в карман – и домой. Вручив рюкзак с книгами дозорным, расписался в журнале и прямиком в бар «Крайний выход» – уютную берлогу для своих. Демон бы побрал Савву с его дебильными законами. Все под роспись: кто куда пошел, во сколько пришел, что принес, какое задание взял на завтра. Долбаная бюрократия. Впрочем, на Безымянке еще хуже. Гоп-стоп на входе, гоп-стоп на выходе, гоп-стоп везде, где только можно. А можно, собственно, везде. Еще и в рабство угонят.
– Михалыч! – окрикнул бармена.
Тощий парнишка махнул в ответ. Вот же ирония – прозвать Михалычем безбородого сопляка, не нюхавшего ни пороху, ни бабу. Что поделать – работа важная, ответственная, вот и кличка под стать.
– Михалыч, плесни самогоныча.
Сидящие за стойкой сталкеры ехидно захихикали. Паренек покраснел и тихо хлопнул передо мной стопариком. Первая рюмка после ходки – за счет городского бюджета. Хоть какой-то плюс от бумажной волокиты.
– Кобру видел?
Бармен покраснел еще гуще. Все знали, как он страдает от безответной любви к грубой жгучей девушке, которую не укротил даже я.
– Недавно вернулась, – пробубнил он. – Вроде дома сейчас.
– А Пахом?
– В загуле. Минут двадцать назад ушел.
– Не в шпалу хоть, надеюсь?
В ответ Михалыч ухмыльнулся:
– Не-а. Но с собой литру взял. Сказал, не в настроении сейчас, при всем честном народе. Душа уединения просит.
– У Пахома? Душа? Ну, это он загнул! – вернул ухмылку я, про себя облегченно выдохнув – загул товарища был бы сейчас совсем некстати. – Ладно, маякни мелюзге – пусть метнутся и позовут обоих.
Парнишка кивнул и вышел на перрон, где носились стайки чумазой детворы. Молодняк, едва услышав, что помощь нужна не абы кому, а самому Ежу, тут же наперегонки помчал по указанным адресам.
Я заказал чай в пакетике и миску грибного рагу. Сыпанул на стойку горсть патронов и уселся подальше от посторонних ушей. К сожалению, у «Крайнего выхода» нет ни стен, ни укромных темных уголков. Оставалось поглубже натянуть капюшон и надеяться, что в ближайшее время не выстроится очередь из желающих пожать лапу.
Кобра пришла сразу, даже куртку не накинула. Серая майка, камуфляжные штаны, берцы и два жетона – один на шее, второй под шнурками. Когда имеешь дело с тварями и чудищами, лучше подстраховаться. Нередко от сталкеров остаются одни ботинки.
Смущенно улыбнулся и кивнул на свободный табурет. Да, она меня отшила, и шуры-муры – в далеком прошлом, но все равно вел себя, как Михалыч в присутствии валькирии. Плечистая, крепкая, с короткими черными волосами, милым личиком и до одури опасным взглядом ярко-зеленых глаз. Во многом из-за них прозвище и получила. А еще за то, что убивала так же быстро, как яд той самой змеюки. Без колебаний, сомнений и сожалений. Сколько народу с Безымянки положила – не счесть. И останавливаться не собирается. Таких кобр утихомирит только смерть.
– Чего хотел? – спокойно спросила она.
Иной от этого спокойствия напрудил бы в штаны, но я-то мускулистую красавицу знал как облупленную. Если дерзит и хамит – значит, все в порядке. Значит, контакт налажен. В других случаях за нее говорит ствол или нож.
– Мысля есть. Нашел кое-что в архиве. Пахома подождем? Он тоже в деле.
Кобра подперла иссеченный шрамами подбородок сбитым до мозолей кулаком. Стало жарко, в горле пересохло. Как бы невзначай, отвлекся на чей-то крик с перрона и хлебнул терпкий напиток.
– Великолепная тройка снова вместе, а? Как в старые добрые времена?
– Не назвал бы их добрыми… Но, в общем, да.
– Мы могли свернуть горы. Скинуть жирного ублюдка и поставить раком все метро. А ты взял и ушел.
– Была причина.
– Ну да… Любовь всей жизни не захотела осесть в крысином гнезде и плодить корм для мутантов. Ишь, какая цаца, воевать ей охота, а не пеленки менять.
Поморщился, словно зуб заныл, и процедил:
– Все уже решено. И точки над «ё» расставлены…
– Что это решено?! – гаркнул Пахом. – Да без меня!
Табурет отчаянно заскрипел под тяжелой тушей. Соратник щербато ухмыльнулся и подмигнул единственным глазом. Второй вышибло отскочившей дробинкой, когда нас прижали в переходе между Советской и Победой. Война набирала обороты, стычки стали привычным делом, а мы умудрились проворонить засаду. Долбаные «волчата». Но ничего, расквитались. Поймали одного, и Пахом вырвал ему пальцы голыми руками. После чего шайка малолетних урок куда-то испарилась, до сих пор найти не могут.
Рыжий великан поскреб похожую на лопату бороду и спросил:
– Ну, так что за дело-то?
Достал из кармана листок, развернул и положил на стол. Сталкеры склонились над ним и углубились в чтение. Кобра хмурилась, Пахом вскидывал брови и удивленно бормотал под нос:
– Ха! Ну и ну! На байку не похоже. В байках снежные люди, пришельцы всякие. А тут – просто тушенка.
– Не поминай пришельцев всуе, – проворчала девушка. – Сектантов накликать хочешь?
– Да я им! – он потряс пудовым кулачищем – почему-то у моего лица. – Все антенны обломаю!
– Тише… На нас уже косятся, – постучал ногтем по газете. – Какие идеи?
Фурия пожала плечами.
– Проверять надо. Идти недалеко, втроем пробьемся.
Пахом посерьезнел, и мне это совсем не понравилось. Когда балагур становится угрюмей тучи, враг ждет беды, а друг – дурной вести.
– Мужики говорят, на развалинах Храма видели палкина. А это в двух шагах от усадьбы.
Я поежился, Кобра вздрогнула. За долгие годы в метро мы повидали кучу всякой хрени, но страшней палкина твари не встречали. Издали он похож на человечка из детского стишка: палка, палка, огуречик. Название, собственно, отсюда же. Округлое, как веретено, тело, сплошь сплетенное из жгутов гноящегося, зловонного мяса, и тоненькие цепкие лапы. Голова до макушки утоплена в плечи, одни глазки торчат. Но когда жертва поймана, палкин вытягивает длинную, словно хобот, шею и выгрызает требуху зубами-иглами.
Иногда его кличут человеком-пауком из-за умения ползать по отвесным стенам и даже потолкам. Он – черный как смоль и легко прячется в темных углах и закоулках. Убить можно, но сложно – гад крайне юркий. Бывалые сталкеры рассказывали: бегает палкин так быстро, что не всякий за ним уследит. А уж целиться вообще без мазы – не успеешь на крючок нажать, а он уже за спиной хрипит.
Бог знает, что это такое – вблизи его никто не видел. Даже матерые волчары, которым демон не страшнее летучей мыши, бегут без оглядки, едва заметив мутанта. Большим отрядом отбиться легко – чудище на толпу не попрет. Втроем – впятером получится отогнать, коль действовать слаженно и не тормозить. А одиночке – кранты при любых раскладах. Если слухи не врут, рутинный поход грозит обернуться смертельно опасным приключением. И знаете… так даже веселее!
Девушка хмыкнула.
– А чертей зеленых мужики не встречали?
– Это вряд ли, – строго ответил здоровяк. – Мужики проверенные. Пургу не гонят.
– Палкин… копалкин, – проворчал я. – Вы со мной или где? Когда Савва отвалит короб цинков за находку – в долг не просите.
– Ха! На понт берешь?! Пахом никого не боится! – рыжий бородач грохнул по столу пудовым кулачищем. – Иду!
– Я тоже, – бодро отозвалась Кобра. – Люблю пощекотать нервишки. Это возбуждает.
– Тогда – в семь у ворот. Не вздумайте опаздывать, – сурово посмотрел на притихшего товарища. – И бухать.
3 
Пришлось встать на час раньше, чтобы успеть собраться. Экипа столько – пока натянешь, семь потов сойдет. Первым делом – джинсы и вязаный свитер с кожаными нашивками. Неплохая защита от всякой мелочи вроде метрокрыс, диких собак и мутировавших кошек. Следом – брезентовый комбез (сам шил), тоже укрепленный. На него – химза с кольчужной рубашкой из алюминиевой проволоки. Больше не от клыков и когтей, а от собственной глупости. Поскользнешься, заденешь какой-нибудь выступ, напорешься на ржавую железяку – тут-то лишних три килограмма окажутся вовсе не лишними. Обидно, однако, отбиться от стаи тварей и разодрать химзу о штырь. Не надо так.
Патронташи через грудь – крест-накрест. Берцы с железными набойками, легкий бронежилет и плащ. В петли на широком армейском поясе – туристические топорики. Второй как бы запасной, но если прижмет, и двумя отмахаться смогу. Помню, молодым был – матерые сталкеры все ухохатывались. На кой, мол, тебе топоры – носи сразу два меча, как ниндзя. Смешки и подколки сошли на нет после того, как я без малого десять минут отбивался врукопашку от стаи крыс, пока дозорные у костра очухивались от паленого самогона.
После этой истории по станции пошли первые сплетни о моей мистической удаче. Представьте, как человек, которого считали съеденным заживо, выходит из мрака весь в крови, сжимая бурые рукоятки. А дрожащие лучи фонариков высвечивают за ним целую гору изрубленных мохнатых тушек. На самом деле, ничего сверхъестественного тут нет. Прижмет – и не такие фокусы выкинешь. Но выжившие – народ суеверный, вот и пошло-поехало.
О чем это я? Ах, да. Малыш и Коротыш – ребята толстенькие, объемистые и в обычную кобуру не влезут, как ни пихай. Поэтому к бедрам пристегиваю магнитные держатели для ножей – на них обрезы и висят. На голову – мотоциклетную каску с забралом. Каленая стальная пластина с прорезью опускается от резкого кивка, прикрывая крепкое, но далеко не бронированное стекло противогаза. Та еще орочья инженерия, но спасала не раз.
Кто-то считает это дешевыми понтами, другие неумело подражают, но лично мне плевать на чужое мнение. Хожу, в чем хочу, а кто против – пусть в глаза скажет. Собственно, еще никто не отважился. А ханжи, шепчущиеся за спиной, всегда были, есть и будут. В старом мире, в новом… люди-то одни и те же. Древний мудрец изрек: война никогда не меняется. На самом деле меняется все, кроме людей. Еще на них время и нервы тратить.
Спутники ждали у эскалатора. Кобра сидела на поручне, баюкая на сгибе локтя «масленку» – зверь-агрегат, выточенный мной в подарок на день рождения. Округлый, похожий на шприц корпус с коротким стволом, складной приклад и прикрученные планки с канавками для всяких приблуд вроде фонарика, рукоятки, снайперского прицела и ЛЦУ из лазерной указки. Но самая важная деталь – барабанный магазин на пятьдесят пистолетных патронов. Трахался с ним полгода, доводя пружинный механизм до совершенства. Морока того стоила – не заклинил ни разу. Ну, и от красотки перепало за такой-то подгон. Если вы понимаете, о чем я. А вы наверняка понимаете. Единственный минус – стрельба одиночными, иначе – перегрев.
Пахом стоял, привалившись спиной к стене и скрестив руки на могучей груди. На плече покачивался самопальный помповый дробовик. Не моя работа, поэтому и расписывать не буду. Но вещица знатная. Тяжеленная, громкая и убойная, как сам хозяин.
Не успел поприветствовать товарищей, а из будки дежурного выскочил Барин, тараща зенки и надсадно сопя. У начальника синдром вахтера в терминальной стадии, а если учесть неодолимую тягу к бумажкам и отчетам, диагноз вырисовывается совсем тяжелый.
– И куда это вы намылились?! – гаркнул он. – Почему не доложено? С какой стати задания не взяли? Там, – кивок на гермоворота, – не курорт, просто так гулять нельзя! Все по делу и под роспись! Ишь, устроили самоуправство!
Я с самой миловидной улыбкой приобнял мужика за плечо и настойчиво отвел в сторонку. Убедившись, что никто не греет уши, тихо произнес:
– Птички нашептали, неподалеку прячется грузовик тушенки. Меньше шума – больше шансов, что его никто не спугнет. И он случайно не укатит на Безымянку. Понял?
Видели бы вы, как у алчного засранца загорелись глаза. Для жителей метро тушенка дороже золота. Хотя неудачный пример. Золото в подземке никому даром не упало. Ни на хлеб намазать, ни в гильзу свернуть. Скажу проще: тушенка для выжившего – дороже всего, ведь в дивном новом мире сдохнуть от голода куда проще, чем от пули, аномалии или клыков мутанта. Такие дела.
– Понял, Еж. Понял, – прошептал Барин. – Вопросов ноль, базару тоже. Помощь нужна? Могу ребят послать.
– Все ребята на своих местах. Пусть там и остаются. Сами справимся.
– Вот уж не сомневаюсь, – начальник осклабился. – Великолепная тройка снова в деле? Можно, мелкому расскажу? Уссытся от радости.
– Мелкому – можно. А больше – никому. По крайней мере, пока не вернемся.
– Добро. Удачи, сталкеры.
Взял под козырек и зашагал навстречу столбу света меж расходящихся с диким гулом створок.
– Видел? – тихо спросил дозорный напарника, когда мы прошли мимо.
– Угу.
– Охренеть… Вот бы сходить с ними разок.
Боец усмехнулся.
– Ходилка не выросла с великолепной тройкой шастать.
– Это верно, брат. Это верно…
Улицы встретили нас нагромождениями ржавых машин, щедро посыпанных радиоактивным пеплом. За годы с ним не справились ни ветер, ни дожди. Наоборот, проклятой пыли становилось все больше. Бомбы (не самые мощные, кстати) жахнули довольно далеко, но взрывная волна начисто слизала крыши домов и прошлась ядерным наждаком по стенам.
Краску сняло без остатка, обнажив бетон, отчего все вокруг напоминало компьютерную игрушку с заглючившими текстурами. Ну, знаете, были такие развлекухи до войны.
Серые дома, серое небо, серый пепел, серые дороги. Даже сам воздух казался пропитанным серой дымкой из-за долбаной пыли. Во все оттенки мышиного вливался только черный – вот и вся палитра. Чернели окна, арки, люки и подъезды, скрывая в темноте разномастную нечисть: именованную, изученную и ту, что стараются не поминать всуе. А тех, кто все же ляпнул невзначай или спьяну, заставляют креститься и плевать через левое плечо.
Но сталкеры здесь как дома. Нам приятна и мила повсеместная блеклость, а опасность – не более чем данность. Мы дышим, едим, пьем и постоянно висим на волоске от смерти. И жить иначе попросту не можем, как обычный человек не может не дышать, не есть и не пить.
Не знаю, откуда эта тяга к приключениям. Лучше сдохнуть в объятиях твари, чем до старости преть в мрачной вонючей норке без надежды на изменения. Мир, если и станет лучше, то точно не на нашем веку. Пройдут сотни, а может, и тысячи лет, прежде чем на руинах вырастут новые города – краше старых. Мои дети и внуки не будут бегать по улицам без респираторов и оружия. Не поедут летом в деревню ко мне, веселому дедушке-садоводу. Не набедокурят на выпускном, не поступят в универ, не оттопчут плац, не устроятся на работу в офис. Все радости былого быта – не для нас. Наша участь – бесконечная война за выживание. А от любой войны рано или поздно устаешь.
– Эй, Еж, – окликнул Пахом.
– Что?
– Ты же в курсе, не застегнутый плащ как бы бесполезен?
– Плевать. Нараспашку круче.
– Ага, – Кобра хохотнула. – Скажешь это, когда палкин укусит за пузо.
– От палкина плащ не спасет. Дай бог, броня выдержит.
– Хорош трепаться, – огрызнулся я. – Нашли, о чем болтать.
Из арки донесся странный звук. Скрежет и звон прокатывались эхом, то замирая, то яростно ускоряясь. Вскинув пушки, держась ближе к стенам, медленно вышли во двор.
«Аномалию» обнаружили сразу. По остаткам детской площадки бродил щенок с консервной банкой на башке. Не простой дикий пес – мутант. Его издали выдавала лысая бледно-серая кожа, покрытая гноящимися бубонами и пульсирующими венами, похожими на жирных пиявок.
Наверное, решил облизать донышко и застрял, а теперь тщетно пытался высвободиться. Скулил, глухо рычал, припадал к земле и скреб банку коготками, а когда отчаяние и страх брали верх, носился кругами и бился обо все подряд.
– Век живи – век удивляйся, – философски изрекла спутница и прицелилась. – Спорим на пять патронов, подстрелю уродца с первой пули?
Щенок услышал голоса и замер, подняв тонкий, как у крысы, хвостик. Я думал, бросится наутек, но звереныш потопал в нашу сторону неуверенной косолапой походкой.
– Ни хрена себе он борзый! – Рыжий щелкнул затвором. – Ну, держись, псина…
– Дула в пол! – рявкнул я, и товарищи по старой памяти безропотно подчинились.
– Сам хочешь кончить тварь? Лады. Но следующий, чур, мой!
Спрятал обрез и присел на корточки, негромко посвистывая. Песик подошел ближе, помахивая кончиком хвоста. Протянул руку и ловко схватил край банки. Мутант взвизгнул и попятился, разбрасывая во все стороны пепел.
– Тише… тише…
– Гадость какая, – фыркнула девушка. – Сломай ему шею, и дело с концом.
– Тебе лишь бы шеи ломать.
– Он вырастет и сожрет тебя.
– Не исключено.
Осторожно проворачивая банку, снял ее, как с резьбы, и поставил рядом с ботинком. Бубоны полопались, и уродливую мордочку толстым слоем залил белесый гной. Пес встряхнулся, и зловонные капли брызнули нам на одежду.
– Фу! Гребаный кабысдох!
– Кыш! – топнул ногой, и животина умотала в подворотню, только и видели. Едва слышно добавил: – Когда-нибудь убью тебя. Но не сегодня.
– Какой-то ты добрый стал, – проворчал Пахом.
– Если долго мочить всех подряд, рано или поздно это надоест.
– Забей, – Кобра хлопнула великана по плечу. – У Ежа КСВ.
– Что за КСВ? Не заразное хоть?
Девушка хихикнула.
– Как сказать. Этим вроде все болеют. Кризис среднего возраста. Слыхал о таком?
Он брезгливо махнул рукой.
– Бабская заморочка. У меня все нормально было, никакими кризисами не болел. А Еж размяк просто. Нечисть притихла, целый год с Безымянкой перемирие, вот и заела тоска.
– Война – хреновое средство от хандры, – ответил я.
– А по мне – самое лучшее.
– Поддерживаю, – сталкерша взвалила «масленку» на плечо. – Мутанты хоть и страшные, но довольно тупенькие. А вот человек – самый опасный хищник. С ним интереснее.
В соседнем дворе встретилась шайка хануриков – городское дно, застрявшее на поверхности после бомбардировки. Валяясь пьяными и обколотыми по коллекторам и подвалам, не сгорели заживо и убереглись от разрушительных волн. Но запредельная доза радиации превратила их в живых мертвецов с обожженной кожей и спекшимися потрохами.
Вот только поведение нисколечко не изменилось. Как и раньше, в довоенные времена, зомби в грязных обносках шатаются где попало, а заметив кого, спешно бредут к нему с протянутой рукой. И воют нечто, отдаленно напоминающее «дай».
Самое забавное, что ханурики пристают не только к сталкерам, а вообще ко всем подряд, даже к себе подобным. Если настырного попрошайку не убьют сразу, он начинает размахивать лапами с длинными острыми когтями и реветь во всю глотку, изрыгая миазмы перегара и разложения. От которых, к слову, не всякий респиратор спасет.
Вреда от них никакого, если стаей не нападут. Обычно заморыши в шайки не сбиваются, иначе все закончится знатным побоищем. Но встреченные нами существа вели себя на удивление спокойно. Не задирались, не шумели и держались подальше от арки.
– Во дают, – пробасил Пахом. – Сходку, блин, устроили.
– Странно, – заметила Кобра. – Кажется, их сюда загнали.
– Ха! Вот уж не думал, что эти ребята кого-то боятся. Они ж того, ку-ку напрочь, – верзила покрутил пальцем у виска. – А тут – на тебе – испугались. Чтобы бояться, мозги нужны. Кто вообще может застращать хануриков?
Девушка судорожно сглотнула.
– Эй, Еж. Этих тоже пощадим?
– Этих – нет.
– Слава те господи. – Пахом вскинул дробовик.
– Патроны не трать.
Опустил забрало, распахнул полы плаща и выхватил топорики. В долгих дозорах наточил красавцев столь остро, что сталь пела от одного лишь взмаха. Ближайший ханурик заметил мой выход и поспешил за подачкой, протянув лапу. Чавк! И лапы нет. Резкий удар от себя, и голова слетела с обугленной шеи.
Сшиб тело плечом и взялся за соседа. Про себя этот прием называю «двойная гильотина». Занес оружие над головой и резко, со свистом, опустил. Рук по плечи как не было. Уронил взревевшего мутанта пинком в живот и врезал каблуком с набойкой по лбу. Гнилой череп хрустнул, как орех. Минус два.
Следующую сладкую парочку выпотрошил ловкой мельницей. Широко расставил топорики и резво крутанулся, разбрызгав искры из-под ботинок. Получилось даже лучше, чем ожидал – гадов развалило чуть ли не напополам. Четверо долой.
Оставшихся прикончил меткими бросками в дыни. Хрясь, хрясь – все лежат. Скукотища. Ну, хоть размялся немного.
– Ох, понторез! – с укоризной произнес Пахом. – И перед кем понтуешься-то?
Хмыкнул.
– Уж точно не перед вами.
4 
От усадьбы уцелел первый этаж, да и тот почти разобрали на дрова. Несколько раз бродил здесь, но всегда уходил с пустыми руками. Значит, тайник где-то в подвале или даже глубже. Весь город испещрен техническими туннелями, сливными колодцами, убежищами времен холодной войны и бог знает, чем еще.
Однажды наткнулся на широченную бетонную трубу, уходящую под землю на добрые сорок метров. На дне нашлась пара скелетов да прелый мусор. И ради этого ценного хабара пришлось ползти по висящей на соплях лестнице, рискуя в любую секунду сорваться в бездну. Вот и думай теперь – на кой эту дуру построили.
А если учесть, что музей Толстого – очень старый, под ним наверняка вырыли схрон или бомбоубежище на случай ядерного звездеца. Не этого, а другого, Карибского. Этот мы благополучно прос…пали. А в те далекие неспокойные времена бункеры тулили везде, где только можно, от заводов до школ, вот и музеям досталось. Для сохранения, так сказать, культурного наследия. Чтобы уцелевшие строители коммунизма не одичали и вновь вырвались вперед планеты всей.
– Квартал будто вымер, – шепнула Кобра, вертя головой.
– Все сбежали. Или попрятались, – мрачно ответил великан.
На улице, в самом деле, было чертовски неуютно. Город разрушен, но далеко не мертв. Постоянно кто-то шуршит, рычит и шныряет по углам. Для меня эта движуха гораздо привычнее, чем гробовая тишина, от которой звенит в ушах. Ведь мутанты не уходят просто так с насиженных мест. Их или убивают, или прогоняют. А вынудить всю окрестную фауну смыться в ужасе под силу лишь в разы более опасному и свирепому хищнику.
– Идем. – Я включил налобный фонарик и взял обрезы. – Проверяем пол. Каждую, мать ее, щель. И не забываем посматривать по сторонам.
– Забудешь тут, – тревожно буркнул Пахом.
– Вон там, – прошипела девушка.
В усыпанном пеплом доме повсюду чернели следы. В принципе, ничего особенного в них не было. За одним малюсеньким исключением. Отпечатки тонких когтистых лап виднелись и на стенах тоже.
Я замер и напряг слух, но не услышал ничего. Ни скрипа искореженного дерева, ни завываний ветра в остове каминной трубы. Время словно остановилось, и мне это крайне не понравилось. Мало нам палкина, так еще и в аномалию какую-то вляпались. Или просто нервишки расшалились? Бывает же безветренная погода, да и половицы сами собой не скрипят.
По лбу прокатилась капелька холодного пота. Машинально протер рукавом противогаз и выругался. Пожалуй, впервые за долгие годы страшно захотелось плюнуть на все и смыться восвояси – желательно, побыстрее. Вот уж правда – у страха глаза велики.
Хрен тебе, чудище неведомое. Ни от кого не бегал – и от тебя не побегу. Шаг за шагом, метр за метром, комната за комнатой. Прошли половину развалины, а тварь, кем бы она ни была, не показывалась. Хотя обычно мутанты сразу пытаются прогнать чужаков с вотчины. Таинственный обитатель усадьбы вел себя совершенно иначе. Либо попросту ушел куда-то по своим делам и не знал о незваных гостях. Или в курсе и устроил засаду вон за тем углом. Не проверишь – не узнаешь. Дерьмо.
Шагнул, выставив стволы перед собой. Пусто. Луч фонаря скользнул по пыльному полу и утонул в здоровенной дыре. Судя по разодранным доскам и погнутым створкам, нечто совсем недавно вырвалось из подземелья, проломив люк тайника. В том, что это именно он, я не сомневался. Иначе зачем его столь тщательно маскировать?
Пахом подошел к краю, держа дробовик наизготовку. Мы с Коброй тоже заглянули внутрь. Подпол выглядел основательно: высокий – человек легко пройдет, достаточно широкий, чтобы разминулись двое, сложенный из толстенных бетонных плит. Да это не просто схрон, а самый настоящий бункер. Если сторож не набрехал за бутылку водки, тушенку спрятали именно там. Оставалось надеяться, долбаный палкин не сточил ее до последней банки.
– Интересно, хозяин дома? – спросил верзила.
– Сейчас спустимся и спросим.
Чем дальше шли, тем больше гадости хрустело под ногами. Обглоданные кости – от птичьих до человечьих, ремни, кобуры, противогазы, смятые гильзы и даже ржавые автоматы. Похоже, тварь тащила в логово все, что плохо лежало, словно какая-нибудь сорока. Отходы бурной жизнедеятельности бурыми минами валялись тут и там.
От гнилостной вони не спас бы и скафандр. Уж насколько мы ни привыкли к самым разным, чаще всего далеким от приятных, запахам – все равно мучились от удушья и рвотных позывов. Стоило открыть рот, и туда будто обильно гадили. Поэтому топали молча, стараясь лишний раз не дышать.
Туннель вел прямо, не ветвился. Метров через двадцать добрались до ржавой лестницы. Глянул вниз, чтобы проверить ступени, и краем глаза заметил промелькнувшую тень. Показалось или нет – вопрос, однако осторожность не помешает.
Шепнул:
– Смотрим в оба.
Голос предательски дрогнул, выдав с потрохами клокочущий в душе страх. Волнение вмиг перекинулось на спутников.
– Что там? – сердито пробубнил Пахом.
– Палкин? – выпалила Кобра. – Видел палкина?
– Не знаю! Но что-то засек.
– Вот срань…
– А ты думала, все это добро мыши притащили? Тут точно засела большая прожорливая скотина. Палкин, не палкин… какая, в жопу, разница? Один хрен ничего хорошего не жди.
– Ну все, полно собачиться, – сказал товарищ. – Ушки на макушку – и вперед. Хотите, первым пойду?
– Еще чего. Будешь потом по кабакам бахвалиться, что в одиночку гада уложил. И да – все на лестницу не лезьте, обвалится.
Потопал бочком, как краб, спиной к стеночке – и обзор лучше, и спокойнее, и ступени не прогибаются. Иду и моргать боюсь, все всматриваюсь в непроглядную темень. Налобник хороший, но до конца туннеля не бьет. Видно только – чище стало, одни кости погрызенные, да и тех немного. Жуткое местечко. Сущий склеп.
Спустился и трижды стукнул по поручню. Металл натужно заскрежетал под тушей рыжего. Топал он осторожно, не спеша, а мне пришлось торчать в темноте, уповая на удачу. Руки затекли от веса дробовиков, шея ныла, но стоял как штык, не шевелясь, плавно водя пятнышком света по стенам.
Вдруг на плече сжались чьи-то пальцы. Я дернулся от неожиданности и пальнул из восьми стволов разом. Вспышка озарила коридор, мрак на миг исчез, остался лишь раскоряченный силуэт на сером бетоне, издали похожий на рваную кляксу.
– Эй, это я! – крикнул на ухо Пахом.
Грохот буквально пронзил насквозь, в голове трезвонили колокола. Долбаное подземелье, долбаный соратник, долбаные дробовики… Хотя нет, дробовики отличные. Малыш, Коротыш – простите, парни, с испугу брякнул.
– Какого хрена?! – накинулся на верзилу. – Ладно, подкрался незаметно, хватать-то зачем?!
– Извини…
Кобра перепрыгнула пролет и припала на колено, водя «масленкой» по сторонам.
– Вы как? Отбились?
– Ложная тревога, – сказал бугай.
– Не совсем. Я видел что-то. Вон там.
Три желтых диска сошлись в месте, где сидело существо, но не нашли ни пятнышка. Тварь словно испарилась. Или меня глючит? Надышался дрянью, вот и мерещится всякое.
– Чертовщина, – фыркнула девушка.
– Тебя же это возбуждает. Или уже нет?
Она промолчала, злобно зыркнув в мою сторону.
Двинул дальше, перезаряжаясь на ходу. Туннель снова закончился лестницей – на этот раз винтовой. Ржавая спираль вела глубоко, провалиться никто не хотел, шли на солидном расстоянии друг от друга.
Чем ниже спускались, тем свежее становился воздух, хотя казалось, в чертовой норе будет не продохнуть. То ли вентиляция каким-то чудом еще работала, то ли мутант прорыл пару отдушин, но разница с верхними уровнями была огромной. Примерно как между старым деревенским толчком и морским берегом после шторма.
Внизу лежал еще один ход – шире предыдущих, но гораздо короче. Невдалеке виднелась прогнившая насквозь дверь, сваренная из кусков железа. Похоже, ушлый майор на месте перегородил часть коридора и приспособил под тайник. Притащил листы, баллоны, сварку – и схрон готов. Никакой брони и сложных замков, обычная времянка – переждать годик, все подготовить, нарисовать липовые документы и вывезти хабар за границу. В те годы таким макаром танки и самолеты сплавляли, а уж тушенку…
Впрочем, чего я жалуюсь? Нам же проще. Не придется морочиться с болгаркой.
– Готовы? – взялся за ручку из согнутой арматуры и шепнул: – Сим-сим, откройся…
Дверь с диким лязгом разлетелась, словно за ней рванула мощная бомба. Сперва погрешил на растяжку и успел обматерить себя за невнимательность, как вдруг меня боднули в живот. Да с такой силой, что я кувыркнулся и прокатился колобком шагов пять, не меньше.
Тут же гулко заухал дробовик, пронзительно застрекотала «масленка». Все смешалось: люди, монстры… Пятна фонарей бешено замельтешили вокруг, от частых вспышек зарябило в глазах. А уши… бедные мои уши.
С прыткостью ковбоя на дуэли выхватил обрезы и, не глядя, пальнул вверх. Гадина взвизгнула, сжалась в клубок и сиганула прочь, обдав вонючей кровью.
– Там! – крикнула Кобра.
– Вижу! – отозвался Пахом, неистово дергая затвор.
Убойная доза дроби разворотила чудищу бок, но оно и не думало отступать. Как и любой хищник, палкин намеревался до конца отбивать логово. Тем более, бежать ему было некуда, а нет ничего опаснее загнанного в угол существа. И неважно, волколак ли это или маленькая мышка.
Он прыгнул на потолок, а оттуда – прямиком на грудь великана. Соратник попытался огреть наглеца прикладом, но тот вырвал ствол и со свистом швырнул в стоящую позади Кобру. Девушка выставила перед собой оружие – не помогло. Снаряд выбил «масленку» и сшиб подругу с ног. Вот это силища, мать его!
Тем временем палкин уселся на плечи великана, обхватив гибкими ногами шею, и пытался содрать шлем. Знал, собака этакая, что не прокусит. Пахом верещал не своим голосом и вертелся юлой. Улучив момент, поставил подножку и опрокинул здоровяка на живот. И тут же обрушил топорики на хребет чудища.
Прием не подвел – клинки с хрустом и чавканьем вошли в плоть по самые обухи. Гад попытался высвободиться, но с перерубленным позвоночником особо не подергаешься. Извиваясь и дрожа, он вытянул длинную шею-хобот и впился мне в плечо. Если бы не кольчуга – точно остался бы без куска мяса, а может, и без руки.
Эх, недаром два топора таскаю. Рывком вытащил правый и от души секанул сверху вниз. Костлявая лопатка палкина стала его плахой. Удар в основание шеи – и обрубок шлепнулся на пол, вертясь, словно уж на углях. Во все стороны брызнули капли, густые и темные, как деготь. Но хватка не ослабла. Пришлось отколупывать намертво сжатую пасть, приспособив лезвие, как рычаг.
Избавившись от зубов, схватил изрубленную тушу и стянул с придушенного Пахома.
– Все живы?
– Я – да, – прохрипела Кобра.
– Я тоже. Фу, ну и вонища.
Мы склонились над мутантом. Определенно, когда-то он был человеком. Голова, пальцы, торс, остатки губ, обнаженные сморщенные десны, чуть заостренные уши – знакомые черты улавливались во всем. Но самое жуткое – глаза. Налитые кровью, безумные и затянутые пленкой, но такие же, как у нас. Точь-в-точь.
– Надеюсь, этот – последний, – сказал соратник.
– Страж повержен, – с легкой усмешкой ответил я. – Пора забрать сокровище.
Забрались в тайник – и онемели. Облезлые зеленые штабели высились до потолка. Целые башни из десятков, а может, и сотен ящиков. Под трухлявыми крышками, будто шпроты в масле, лежали смазанные солидолом стволы. «Макаровы», «стечкины», ТТ-шки, «калашниковы», «дегтяревы», «драгуновы». Гранаты, мины, пластид, детонаторы. И патроны… блестящие россыпи самых разных калибров, любовно уложенные в цинки.
– Охренеть, – великан присвистнул. – Да это целый арсенал. Долбаная оружейная палата.
– Мать моя женщина, – с благоговейным трепетом выдохнула валькирия. – С этими пушками мы нагнем весь город…
– Берите по одной – и уходим, – сказал я, ввинчивая взрыватель в тротиловую шашку.
Повисла неловкая тишина.
– То есть? – крякнул Пахом. – Как это – по одной?
– Вот так. Я завалю вход. А вы забудете обо всем, что видели.
– Да ты с ума сошел?! – Кобра всплеснула руками.
– Послушайте. Впервые за долгие годы мы не воюем с Безымянкой. Мир! Кто бы мог подумать? Кто бы мог представить?! Люди не мрут как мухи. Туннели не дрожат от бесконечной пальбы. Матери не хоронят мужей и сыновей. Никто не плачет, не стенает. По ночам не ревут сирены. Пошла торговля. Идиллия. Утопия. Золотой век!
– К чему ты клонишь?
– К тому, что мир заключили не из-за добреньких вожаков. Не из гуманизма. Не от заботы о будущем. Просто силы равны. Понимаете? Сейчас собачиться опасно – все получат по шапке, да еще как. Но с этим, – кивнул на груды оружия, – Савва тут же учинит бойню. А я не хочу воевать. Сытым жирдяям из бункеров война – мать родна, но не мне. Я устал убивать по чьей-то прихоти.
Соратники переглянулись и вскинули пушки.
– Так не пойдет, – буркнул верзила.
– Катись ты со своим гуманизмом, – процедила Кобра. – Сраный хиппи.
– Да поймите же, наконец…
– Вали к черту. Или завалим тебя.
Отложил бомбу и медленно опустил руки, поигрывая пальцами.
– А успеете?
– Еж, не дури, – с нотками сочувствия и тревоги сказал Пахом. – Совсем сбрендил.
Девушка фыркнула.
– Хочет сдохнуть – поможем. Нам не сложно. Мы же не сраные хиппи.
– Расскажете про тайник Савве – и сдохнете сами на очередной войнушке. Раньше вам везло, но так долго везти не будет. Берите по стволу – и до дому.
– Хрена с два!
– И правда, Еж! Мы же станем богачами! Героями! Прославимся на все метро! Не чуди.
Они смотрели на меня, а я смотрел на их спусковые крючки. И как только Кобра потянулась к скобе, без раздумий и сожалений выхватил обрезы. Бахнуло так, что с потолка посыпалась пыль. Упали все трое, но лишь я – на колени.
В плече – дробь, в бедре – пули. Перевязавшись и вколов обезболивающее, заложил заряд и побрел восвояси, подбрасывая на ладони детонатор. Как вылез из норы – не помню. Помню, дрогнуло под ногами, и с шелестом осела земля, подняв в воздух густой клуб пепла.
Схрон стал могилой для жадных и охочих до чужой крови людей.
Правильно ли я поступил?
Да. Безусловно.
Сожалею ли об этом?
Еще как. Но иначе было нельзя.
А эту тайну заберу в свою могилу.
Но не сегодня.
Не сегодня…

Ирина Бакулина
Красное на черном

Тьма, нависшая над развалинами, была очень голодной. Сначала трогать людей она не решалась, но потом все же вспучила синюшный нарыв с кровавыми прожилками.
– Погоди-ка, – женщина в камуфляже сняла с плеча помповик. Тоненькая девочка лет семи остановилась рядом и сунула руки в карманы изодранных джинсов.
Когда нарыв с тихим хлопком вскрылся, оттуда шагнул гигантский секач. Цокали по асфальту копыта, блестели серпы верхних и кинжалы нижних клыков, щетинились костяные иглы на холке. Заметив людей, зверь прижал уши, раззявил пасть и хрипло, надсадно завизжал.
Женщина всадила пулю в шею твари и передернула затвор. Девочка одобрительно шмыгнула носом.
Секач, остановленный в начале рывка, ткнулся длинным рылом в землю, вспоров слой бетонной пыли и подняв клубы тьмы. Из пасти вывалился раздвоенный язык и густым потоком хлынула кровь.
– Вот так, – женщина вернула помповик на плечо. – Легче, малышка?
– Немножко, – в черных глазах с горящими зрачками-рубинами мелькнула насмешка. – А как ты убиваешь злых людей?
Секундное молчание.
– С сожалением. Мало ли почему они стали злыми…
– Мало ли, много ли, – передразнила девочка.
Тьма подмигнула кровавыми сполохами и сплюнула склизкий протуберанец, который шлепнулся у самых ног женщины…
…сознание тяжело, надрывно заворочалось, словно букашка в капле смолы, и, наконец, вырвалось из сна, рявкнув чумным ирбисом. Капли пота холодили верхнюю губу и виски, а в жилке на лбу билась горячая кровь – бум-бум, беги-бей, бум-бум, бей-убей!
Давненько не приходило мое alter ego – девочка, во взгляде которой стынет черный лед и горят рубины.
Я сползла с раскладушки, не спеша оделась, поплескала в лицо водой из тазика, избегая смотреть в зеркальце на стене, и прижала ко лбу полосатое полотенце. На душе скребли манулы. Три месяца комфортной жизни в Алматы на станции с певучим названием «Алатау». Целых три. Всего лишь три… три, два, раз! Я рывком приблизила лицо к зеркалу. Фух, обычные карие глаза. Может, после сегодняшнего рейда совсем полегчает.
Повеселев, я подмигнула Ижице. Магазин у помповика «Иж-81» всего на четыре патрона, однако на приклад я прикрепила держатель для еще шести плюс сделала резиновый амортизатор и вставку под щеку. Вот такой красивой получилась моя Ижица. Мятлик, как первый раз услыхал, долго веселился: «Да ты, Букашка, гребаная шутница – такую ижицу прописывать!» Приятно иметь дело с образованным человеком, что уж там.
За дощатой стеной послышались приближающиеся шаги, и в фанерную дверь коротко, требовательно стукнули:
– Бука, идем.
– Секунду! – откликнулась я. – Пока, Ижица, эта грязная работа не про тебя.
Четыре рожка к своему АКМ и три гранаты я получила на складе еще вчера. Волчий молодняк, спустившийся в Алматы из Каскеленского ущелья, оказался каким-то совершенно непробиваемым. Если раньше матерые волчары с трех пуль падали, то в нынешнего переярка сталкеры, бывало, полрожка всаживали, да еще и в голову добавляли. То ли химии твари пережрали, то ли биологической дряни какой – науке это не известно. Наука пока еще не в курсе дела. И не в курсе будет ого как долго.
Четверка таких юных броневолков полюбила караулить возле выходов из метро. У нас погиб Зеброид – смешной парень, перед выходом на поверхность рисовавший на лбу и скулах черные полосы, и пусть в противогазе не видно. А театралы – сталкеры соседней станции «Театр имени Мухтара Ауэзова» – уже троих ребят потеряли. Как первого разорвали, двое его приятелей решили отомстить. Только и нашли потом, что жалкие объедки, искусанные АКМ да сломанные охотничьи ножи. Чем тварей именно сталкеры привлекли – вооруженные, опасные? Кто их разберет. Может, просто приключений на подхвостье ищут, как многий молодняк, будь то звери, будь то люди.
Наш отряд из пяти охотников в ОЗК вынырнул из метро в подземный переход и повернул налево. В бетонной толще над головой кое-где зияли трещины и дыры, сквозь которые густел кобальт августовского неба и струилась прозрачная киноварь клонящегося к западу солнца. Едва поднявшись из перехода, шедший впереди Летучий вскинул руку. Впрочем, все и так притормозили, прислушиваясь к лаю, выстрелам и визгу, доносившимся из-за поворота на улицу Жарокова. Все это означало, во-первых, что броневолков поблизости нет и сегодня уже не будет, а во-вторых, что неизвестным может понадобиться помощь.
– Седой, Бука! – Мизгирь, наш командир, ткнул в сторону ржавого кургана из лупоглазого трамвая с цифрами «1045» на перекошенной морде и легковушек, заросших вьюнками и спорышем.
Летучий, Рыбак и сам Мизгирь притаились за бетонными обломками возле угла обгорелой девятиэтажки, а мы рванули занимать позиции. Я запрыгнула в трамвайную кабину, Седой же устроился левее, за капотом одной из машин.
Автоматные очереди, уханье гранат, визг и скулеж – привычная музыка для алматинских улиц. Неизвестным повезло, что их гнали всего лишь псы, – те только числом взять могут, интеллект у них по сравнению с волчьим хромает на все четыре лапы.
Вскоре показалась потенциальная песья добыча. Двое неплохо экипированных парней из автоматов били прицельно, однако и стая была довольно большой.
Мизгирь дал отмашку. Я с наслаждением всадила треть рожка в рыжую кучерявую собачищу: «Это тебе за пожеванный ботинок, сволочь!» Шесть автоматов в умелых руках – форменная мясорубка, и псы это быстро поняли. Поджав хвосты и скуля, уцелевшее зверье убралось в заросли. Седой поднял большой палец: «На отлично постреляли», и я согласно кивнула.
Мы не торопились покидать укрытия, держа двоих чужаков на прицеле. Мало ли. Те подошли к Мизгирю, показали жетоны, о чем-то переговорили, а затем командир кивнул и подал нам знак возвращаться. Ну да, секунд через десять на падаль сбежится всякая жуткая жуть, но только не наши броневолки. Ловля на живца откладывается до утренних сумерек.
Я указала Седому вверх, на две стремительно растущие точки, и мы, держась как можно ближе к дряхлым машинам в буйной зелени, буквально на четвереньках рванули к переходу. С высоты донеслись пронзительные вопли, и, хищно обнимая воздух трехметровыми крылами, в рыжую собаку вцепился беркут. Тут же рядом шлепнулся здоровенный ястреб-бородач, покрупнее беркута и орущий гораздо громче. Из зарослей осторожно высунулись три морды – псы явно из остатков стаи.
Перед тем как скрыться под землей, я оглянулась еще раз. В траве пятнистыми пружинами скакали перевязки, настороженно вертя полосатыми головами и чутко растопырив округлые белые ушки. Одна, посмелее, встав на задние лапы и изогнув дугой длинное тельце, надкусила выпученный собачий глаз и принялась вылизывать содержимое. Из зарослей снежноягодника выбралась пара мощных медведей.
Воздух полнился чарующими звуками постапокалиптического пиршества – клекотом, рыком, урчанием и хрустом.
На станции, когда я, переодевшись, возвращалась в свой закуток, меня перехватили.
– Букашка!
Я подавилась собственным дыханием. Сердце гулко ударило где-то в горле, а под ребрами тоскливо и сладко заныло.
– Ой, Севка! И тебе привет! Какими судьбами?
– Да видела же, какими пинками судьба сюда гнала, – усмехнулся Севка Дюбель, мой названый брат и верный соратник. – Мы тропу метров на двести псами усеяли, точно Гензель – камушками, пока на вас не наткнулись… Слушай, ну ты чего тогда из Аксая сорвалась-то? Мы, понимаешь, просыпаемся, тебя нет, лежит записка типа «спасибо этому дому, пойду к другому», монахи только руками разводят. Один ничего не видел, второй ничего не слышал, третий и не видел, и не слышал. Что это было вообще?
Я насупилась и дернула плечом. Как ему сказать, как хоть кому-то объяснить, каково это – просыпаться в горячей липкой туче? Как признаться, почему я настолько отчаянно боюсь увидеть в зеркале черные глаза с рубиновыми зрачками?
С такими глазами еще моя мама убивала моего отца.
Мне было шесть, когда я нашла заброшенный колодец и посмотрела вглубь сквозь красное стеклышко. Там, где таились ночные кошмары и монстр из-под моей кроватки, дышала ледяная мгла и поблескивала кровь. Мой солнечный день съежился страхом: смерть подняла веки, примерилась ко мне, чуть кивнула и неспешно опустила ресницы – до поры до времени. А вечером тот, кого дети обычно называют папой, держал одной рукой Ваську, а другой – нож у ее горла. Васькино лицо я давно забыла, но помню раскрытый побелевший рот с трещинкой в обветренной нижней губе. И чтобы не видеть бесстрастной, уверенной в своем праве смерти, черной наледью тронувшей мамины глаза и полыхнувшей в зрачках диким огнем, я зажмурилась что было сил. Потом… потом были только глухие удары и крики взрослого мужчины. И тот, кого обычные дети называют папой, больше не приходил. 
Севку и Мятлика я бы точно не тронула, а вот насчет аксайских монахов… Люди они хорошие, но лучше не рисковать.
– Так, ладно, – спохватился Дюбель, – что мы посреди станции-то? Айда к нам, посидим, поговорим – только ты, я да Мятлик.
Я улыбнулась:
– Как в старые добрые времена. Ну, веди, где вы тут остановились… и сразу предупреждаю: в алыс жолне пойду. Завязала.
– Да ладно! – не поверил Севка. – Баранов пасти понравилось?
– Н-ну, – промычала я, почесав кончик носа, – не баранов… скорее, жеребят.
Дюбель растерянно моргнул.
– Учительница в началке приболела, – пояснила я. – Пришлось заменять пару недель на добровольных началах…
Севка вытаращил глаза, а потом, хлопнув ладонями по коленям, захохотал.
– Точно рехнулась, – подытожил он, покрутив головой. – Знаю, ты не против с детьми повозиться, но чтобы училка! Ладно, Букашка, не обижайся… Хотя готовься, у Мятлика тоже глаза на лоб полезут, а-ха-ха!
Я хотела по-сестрински въехать ему под дых, но представила выпученные глаза Кудайбергена Конырбаса по прозвищу Мятлик и фыркнула.
Мы прошли к местной гостиничке, и Кудайберген так обрадовался, что почти сломал мне пару ребер.
– Добрались мы до Капчагая, – рассказывал он вскоре, машинально поглаживая висящий на груди жетон с гравировкой – конь, вставший на дыбы. Такие жетоны были у всех алматинских сталкеров, но я заметила, что и Мятлик, и Дюбель прицарапали своим коням крылья, и теперь это были тулпары. – С трассы не особо сворачивали, так, пошарить кое-где. Чистых мест мало – то фон, то био, то химия, то просто разворочено все вдрызг. Все эти поселки, базы отдыха, дачи – практически безлюдные… – Мятлик махнул рукой.
– В общем, побродили мы там пару недель, да и повернули назад, – заключил Севка. – Зато карту новую составили и дедка ценного нашли, Еркебуланом зовут. Говорит, работал на дамбе Сорбулака до всего этого…
Парни ухмыльнулись и уставились друг на друга.
– И мы решили вокруг Алматы больше круги не наворачивать, – весело подмигнул Севка, щелкнув по своему жетону с тулпаром. – Пусть другие сталкеры город и окрестности обшаривают, на здоровье. Это важно, мы понимаем. Но нам интересно, затопил тот же Сорбулак дорогу на Астану или нет? И вдруг по А-два все еще можно добраться, например, до Бишкека? Человечество выжило, пора заново мир открывать. В общем, пошарим по гаражам в округе, найдем какой-нибудь внедорожник и рванем!
– Стоп, а откуда вы столько дизеля возьмете на покатушки? – нахмурилась я. – Это ж просто бешеные патроны!
Кудайберген и Севка вновь переглянулись и заговорщицки придвинулись ближе.
– В одном старом-старом городе, – зашептал Мятлик, – в одном страшном-страшном ядовитом лесу есть один железнодорожный тупик. И в нем стоит почти целехонькая цистерна!
– Никто в те края не ходит, – так же тихо подхватил Дюбель. – Там заразы всякой полно, да и растения чумовые, все стеблями опутали, ядом заплевали. Цистерна выглядит как обычный холмик… но мы нашли!
– Только тс-с! – зашипели они хором, одинаковыми жестами прижав пальцы к губам.
Я понимающе кивнула. Ох, как же хочется с ними! Но все время быть рядом с Севкой, есть из одного котелка и спать рядом, выпутывать безобидных ящерок с цепкими коготками из его вьющихся волос и ехидно щелкать в макушку, отстреливаться от уродского зверья, стоя спиной к спине, и слушать откровения, как он присмотрел себе ладную черноглазую уйгурку… это выше моих сил.
– Тучи, тучи, тучи, тучи! – залетел в палатку звонкий голосок. – Скачет конь, большой, могучий!
Меня передернуло:
– Чтоб тебя… долбаная считалка!
Кудайберген удивленно приподнял брови:
– Да ладно тебе, обычная считалка. Вот «Ак-цук-цума» или там «Эни-бени» – редкая бредятина, а тут даже смысл есть.
Дети с визгом и хохотом разлетелись прятаться, а водящий остался нудеть:
– Ади-ин… два-а…
Мятлику я не ответила. Каждый, кто пережил Катастрофу, хранит в туннелях памяти моменты, о которых он никогда никому не расскажет.
Я помню, как небо над Алматы расчертили серебряные полосы, словно на город набросили елочный «дождик». 
Помню горячий сухой ветер, гул пылающих домов, тяжелый терпкий запах битума и рев сотен людей и как из курящегося асфальтового болота кто-то бессильно тянул ко мне обугленные руки. 
Помню, мы скатились вниз по ступенькам куда-то, где было много упаковок больших пластиковых бутылок с водой, а наверху ужасно грохотало, скрежетало и выло. 
Помню, первых умерших относили куда-то за угол, и нашу маму тоже, и это было хорошо, ведь позже людей волочили по полу как попало. Иногда страшно дрались, иногда кричали и бегали, иногда сидели и раскачивались, подвывая. А один парень все царапал стену ногтями и говорил, что нашел еще один запасной выход, и сейчас, вот сейчас он его откроет, а за его пальцами тянулись бурые полосы. 
Помню, когда нас, тихих и безучастных, привыкших к вони, осталось совсем мало, мы услышали из-за угла считалку: «Тучи, тучи…» Считал высокий узкоплечий мужчина, дрожащим басом и запинаясь. Я иногда раньше видела его в нашем дворе, а ребята называли его ДанилАндреич. «Через тучи скачет он, кто не верит – выйди вон». И вскоре… ох, как вкусно вскоре оттуда потянуло. Потом ДанилАндреич подошел с какой-то женщиной, и оба, пряча глаза, сбивчиво заговорили, что по-другому не могут. Мясо есть мясо, а это – даже сладкое. Точно нет?.. Васька взглянула на них черным льдом с горящими рубинами зрачков, и ДанилАндреич с женщиной отшатнулись. А Васька еле слышно прошептала: «Мы – люди. Понимаете? Люди…» Я понимала. И еще понимала, что могу пойти к ним, могу, – но… вдруг они посчитают мне маму? 
Помню, когда я осознала, что умру, но Ваську посчитать не дам, наше убежище затряслось, пол вздыбился кошачьей спиной и пошел волнами, с потолка зашуршали пыльные ручьи, мелкое крошево и обломки покрупнее, а стены угрожающе хрустнули и заскрежетали. Бетонная плита, закрывавшая вход, разломилась – медленно, с протяжным стоном, словно жилы из запястий, вытягивая из себя стальные прутья… 
Ох, как жжется, как жжет глаза!
– Ладно, парни, скоро свет погасят, пойду я. Мне на утренней зорьке в рейд, а вам отдохнуть надо. Увидимся!
– Я провожу, – подхватился Севка. – А завтра обязательно еще поговорим!
У меня не было сил отказываться от сопровождения. Просто идти рядом с Севкой по станции – и то наслаждение. Долбаная туча рядом с ним сразу притихала, сжималась и бледнела, и мгла в глазах таяла, и рубины гасли.
Возле фанерной двери мы потоптались, неуклюже обнялись, похлопав друг друга по спинам, и Дюбель какой-то неровной, подпрыгивающей походкой поспешил назад.
Завтра он уйдет, а я останусь…
Однако все проходит, и это пройдет. Мне просто нужно немного времени.
И еще я должна уговорить мою девочку  загнать обратно в темный туннель памяти клокочущую тучу ненависти. Здесь нет тех, кого нужно убить. Слышишь? Нет их здесь! Люди на Алатау не злые, они здесь все хорошие! Тучу нельзя подпускать слишком близко. Нельзя слушать вкрадчивые, настойчивые перекаты звука на грани сознания, нельзя засматриваться на багряные сполохи, нельзя вдыхать сладковатый запах, что так дразнит, так щекочет ноздри… Надо держаться на расстоянии, словно за тобой наблюдает мутант, а у тебя мало патронов. Двигаться плавно, перетекая чуть дальше, чуть дальше, не поворачиваться спиной, не выпускать из поля зрения, но и не встречаться взглядами.
Вот и хорошо, вот и разминулись.
Я в задумчивости постояла, держась за ручку входной двери. До рассвета времени полно, спать не хочется, делать нечего… «Кэрри» я еще утром дочитала и, как говорится, много думала. Отнесу-ка обратно Болату, пока свет не выключили, и возьму что-нибудь новенькое.
С потрепанным томиком в руке я поскреблась в соседнюю дверь.
Жена Болата Ольга что-то шила, а маленькая Карагоз ерзала в кроватке.
– Ой, Лен, как хорошо! – обрадовалась Ольга. – У тебя есть пять минут? Я уже все сказки рассказала, а мелочь никак не спит.
Я кивнула и положила книгу на стол.
– Спасибо! Я быстро-быстро! – и Ольга вместе с шитьем исчезла за дверью.
– Колыбельную, – прокряхтела Карагоз, переворачивая подушку.
Вот живут же люди – тихо-мирно, Болат в караулы ходит и электрику чинит, Ольга всю станцию обшивает, старший сын механиком работает, средний в школе еще, но уже понятно – хорошим врачом станет. Впрочем, кто сказал, что мне моя жизнь не нравится? Нормальная жизнь. Хуже могло быть, а вот лучше – вряд ли. Каждому свое, ну правда же. Мозги только в очередной раз прочистить – они ведь, как оружие, постоянного ухода требуют, – и все очень даже хорошо.
И ни-ку-да не деть-ся…
– Тетя Бука, ну колыбельную же? – вяло возмутилась Карагоз, чуть разлепив глаза.
– Ты и так спишь, – усмехнулась я, но присела рядом. Что там Ольга обычно поет? Ага, вот.

Аулым көшiп барады-ау 
Алмалыға кiм көнбейдi тағдырдың 
Салғанына-ай. 
Көрмегелi көп айдың 
Жүзi болды ата-анамның хабарың 
Алмағалы-ай 

В глазах у меня поплыло, я никак не могла вспомнить второй куплет. Колыбельная, мирная, тихая, ласковая, с нежной мелодией, где ты? Память, зачем подводишь, закрываешь мне глаза ледниками гермоворот, затыкаешь уши воем сирены?
Туча на грани сознания тяжко ворочалась, голодно урчала.

Алматы накрыло тьмой. 
А у тьмы глаза пусты, как черный лед, — 
Вот судьба моя. 
Жажда мести бахромой 
Окаймляет жизнь мою на век вперед… 
Где же смерть моя? 

– Лена… – с порога выдохнула потрясенная Ольга. – Лена, что ты ей поешь?
Я очнулась и впилась взглядом в Карагоз. Спит… Буркнув что-то невнятное, я выскочила из палатки и помчалась, сама не зная куда. Серо-коричневый истертый гранит ложился под ноги гигантской кладбищенской плитой.
Все, это черта. Когда-то туча цвета воронова крыла закрывала собой мое небо, теперь лишь жмется в дальнем углу памяти, и я могу ее сдерживать – с переменным успехом, выходя в рейды и убивая разных тварей, но могу. Когда-нибудь она и вовсе исчезнет. Когда-нибудь… Но не сейчас. Сейчас я могу сорваться от чего угодно, и тогда моя девочка  выйдет убивать людей, видя в каждом мужчине ДанилАндреича, а в каждой женщине – его спутницу.
Надо уходить. Сию же минуту.
Очнулась я возле гостиничной палатки, без слез воя в Дюбелево плечо. Он неловко гладил меня по отросшим волосам на загривке и приговаривал:
– Хорошо, хорошо, только успокойся. Конечно, уходим прямо сейчас, без проблем. Бери свою Ижицу, и мы уходим… Ты, я да Мятлик…
Прости, Севка, но с вами я ненадолго. Без тебя не могу – но и с тобой тоже.
Плачь, Бука-Букашка, плачь же…
Мятлик шел первым, угрюмо сопя в противогаз. Да, на то и друзья: надо человеку позарез – значит, собрались и пошли, и никто ничего не спрашивает, а если и спрашивает, то отвечать необязательно.
Я тоскливо размышляла, что обо мне подумают на станции. Оно, конечно, все знают: я букашка вольная, сегодня здесь – завтра там. Но с броневолками помощь обещала? Обещала. Записку Мизгирю оставила, и все-таки, все-таки… Да и жеребятки мои, эх… С другой стороны, особого выбора нет.
Ничего. Глядишь, оклемаюсь и вернусь.
Мятлик вдруг перестал пыхтеть и остановился. Мы с Севкой шагнули ближе.
В свете луны на груде битого кирпича лежал броневолк. Вернее, даже три броневолка, если собрать все оскаленные объеденные головы, оторванные хвосты, частоколы ребер, куски крепчайшей, отливающей сталью шкуры и смотать метры подсохших кишок в аккуратные бухты.
– За мной, – глухо скомандовал Севка.
Однако за поворотом обнаружился еще один растерзанный броневолк. А рядом возлежал двухголовый ирбис в окружении трех манулов, и глаза их сверкнули алым. Обычно эти твари, когда сыты, не нападают, – можно осторожно прокрасться в десятке метров, ирбис только прищурится да лениво лизнет себе лапу, а манул, ворча, сам уберется подальше. Но эти были чумные.
– Назад! – и Севка пальнул из подствольного гранатомета.
Одного манула подбросило и замертво шлепнуло о стену, а вот остальные звери, шипя и вопя в четыре глотки, брызжа кровью, рванули к нам. Два автомата с Ижицей на несколько секунд заглушили неистовый мяв, и стокилограммовый ирбис обрушился прямо на меня.
Голова гудела от удара о землю, хищник не шевелился, дышать было нечем, и меня подхватила иссиня-черная туча, которую простреливали рубиновые споло…
Сначала включились звуки. Туп. Туп. Хруп. Фррр. Дыхание какой-то неведомой скотины. Уже жрет меня или еще нет? Непонятно – тело словно ватное, ничего не чувствую. Стараясь не дышать, я чуть разлепила веки.
Надо мной светлым утесом возвышался гигантский конь. Я нервно сглотнула, и зверюга, с явным интересом смотревшая на меня одним глазом, повернула морду и уставилась другим.
– Хр-бггг?
– Чё «хыр»? – сипло выдохнула я. – Жри давай. Подавись.
Конь моргнул, раздул ноздри и выпустил из них дымные струйки. Я зажмурилась. Сожрет. Поджарит и сожрет. Тварь бухнула копытом величиной с тазик для умывания рядом с моей ногой. Потом возле плеча. Господи, издевается, что ли? Конь склонил голову, жарко дохнул в мои волосы (где мой противогаз?! да к черту противогаз) и отступил в сторону. Кажется, жрать он не собирался. А что тогда?
Я решилась и вновь распахнула глаза. Зверюга стояла боком, по которому от шеи до середины спины шел уродливый шрам, и пялилась на меня из-под спутанной белесой челки. А вокруг нас – и сверху, и по сторонам на расстоянии броска гранаты – в полной тишине бесновалась буря. Смоляные тучи перекатывались, скручивались, налезали друг на друга, их то и дело простреливали алые молнии, но ни единого звука при этом слышно не было.
– Это… – проговорила я осторожно. – Жрать отменяется?
– Бгги-и, – отозвался конь. Как мне показалось, насмешливо. Потом он опустил морду к самой земле, подцепил губами мою Ижицу, чуть подбросил и с лязгом сомкнул на ней зубы. Только повреди, паршивец! Паршивец постоял, помахивая хвостом и поводя боками, шагнул ко мне и вытянул шею. Как можно плавнее я поднялась на ноги и аккуратно приняла оружие. Ижица оказалась без единой царапины и в слюнях, но я побоялась вытирать особенно рьяно – мало ли, обидится еще скотина…
– С… пасибо.
Конь издал тихое одобрительное «ггг», снова выдохнул из ноздрей дымок и повернулся другим боком, на котором оказалась такая же длинная страшная метка. Вдруг глаз зверюги полыхнул рубином, и конь зашипел, словно перегревшийся дизель. Я взглянула туда, куда смотрел монстр, и перестала дышать.
Это были они.
Вниз по разрушенной улице, в сторону метро, шли ДанилАндреич и та женщина. Шли, с трудом перелезая через завалы, спотыкаясь и не оглядываясь, – как двадцать лет назад, когда землетрясение открыло нам лаз.
Конь оттолкнулся от земли всеми четырьмя ногами, на секунду завис в воздухе и грохнул копытами возле вставшего на дыбы куска асфальта, всколыхнув облако душной бетонной пыли. Ничего не стоит забраться на асфальтовый обломок, потом на зверюгу и догнать ДанилАндреича с той женщиной. Их можно расстрелять из помповика в хлам. Можно замесить копытами кровавое тесто. Можно сначала всадить полдесятка пуль в каждого, а потом размазать по обугленной земле чавкающий кисель с чудной алой пенкой!
Желудок скрутило спазмами. Я отпустила помповик – тот грохнулся оземь – и прижала руки к губам.
Двое уходили. А я просто смотрела им вслед широко раскрытыми глазами, как и двадцать лет назад. Только теперь зная, помня: сейчас появится отряд сталкеров, командир отряда возьмет непонятно как выжившую диковатую девочку в свою семью, и его десятилетний сын Севка заново научит маленькую Буку разговаривать, дружить, смеяться… а потом и любить.
– Почему?! – рявкнула со спины коня моя девочка  с черными ледяными глазами и рубинами зрачков. – Ты же отстрелила руки убийце и мародеру, забила прикладом насильника! А эти – почему эти  уходят?!
– Нет! Стой! – я бросилась наперерез. Зверь оскалился, прижав уши и раздув ноздри, из которых вырвались язычки пламени. – Месть будет сладка, малышка. Но сладка, словно человеческое мясо.
– Они – не люди, – ощерилась маленькая бледная смерть на бледном коне. – Они – жалкие поганые крысы.
– Тем более! Мстят людям, а не жалким поганым крысам!
Молчание. Черный лед гнева, багрянец жажды мести.
Я глотнула воздуха и тихо заговорила:
– Очень, очень тяжело, когда кто-то оказывается злым, подлым или нарочно делает тебе больно. Но потом ты вырастаешь и умеешь отстреливать руки убийцам и забивать насильников еще до того, как они с тобой что-то сделают. Малышка, вспомни, ДанилАндреич и та женщина никого не убивали… кроме тебя, конечно. Бросив умирать. Им было страшно и стыдно, и они решились еще и на это. Так вот, сбежали – и прекрасно! Помнишь, ты… я  думала, что лучше умереть, чем быть спасенной этими . А потом мне – тебе! – повезло, ведь пришел отец. И у меня – у тебя! – появился Севка. Понимаешь? Так что пусть! убираются! к черту!
Любая битва меркнет перед битвой человека с самим собой. Он выворачивается наизнанку от звенящего гнева и чудовищной боли, и время его жизни течет сукровицей из глаз, набухает гноем в воспаленных от крика легких, запекается бурой корочкой на порванном сердце, а человек иногда так и не понимает – победил он или проиграл.
– А и правда, – моя девочка  зло хохотнула, – пусть таскаются со всем этим говном, пока не сдохнут!
Но тут же смех застрял у нее в горле, и, сжавшись в комочек и расплакавшись, она скользнула с коня. Я подхватила ее, крепко прижала к себе и заглянула в обычные карие глаза.
– Кажется… мне их немножко жаль… – шепнула моя девочка,  растерянно улыбнулась – и исчезла, растаяла у меня в руках.
Бледный конь решительно всхрапнул, потряс гривой и топнул.
Издалека – оттуда, да, точно, именно оттуда, куда ушли ДанилАндреич и та женщина, – донесся скрежет и треск, дикие крики и грохот обвала… и все стихло. Я успела преодолеть метров двадцать и ободрать ладонь, перемахивая глыбу, ощетинившуюся арматурой, когда до меня дошло.
Они мертвы. Оба.
Что ж…
Ни удовлетворения. Ни облегчения. Лишь – легкий спокойный кивок. Лишь – гневное иссиня-черное облако в рубиновых сполохах осыпалось холодным пеплом.
Я осела на изломанный асфальт. Устало потерла лицо. Дышать, не забывай дышать…
Они мертвы, моя девочка , – те, кто обижал тебя, мертвы.
И теперь я… совсем-совсем живая!
– «Крррасное на черном! – дурным голосом, вскочив и раскинув руки, заорала я робким звездам в озерцах немыслимо синей высоты. – День встает, смотри, как пятится ночь!»
Бледный конь загоготал так, что между стремительно редеющих туч загуляло эхо. Он взвился на дыбы, раскинул из шрамов ослепительные снежно-белые крылья и полыхнул солнечным светом. А потом с такой силой вдарил копытами по земле, что меня подбросило и швырнуло затылком на бетонный обломок…
Сначала включились звуки. Туп. Туп. Хруп. Шмыг.
Что, опять?!
Я разлепила веки, сфокусировала взгляд и опознала станционный лазарет. Покосилась на источник звука: на табурете спиной ко мне сутулился Дюбель и стучал прикладом АКМ по бетонному полу. Туп. Туп. Хруп. Шмыг.
– Севка… – хрипло выдавила я.
Спина вздрогнула.
– Ленка, очухалась!
С помощью Дюбеля я осторожно села. Проморгалась. Бледный конь. Моя девочка . Светящийся тулпар. Сон? Явь? Бред сумасшедшей? Не знаю. Знаю только, что слегка саднит ладонь под повязкой, мы  победили, и у моей души растут новые сильные крылья.
– Как сам? А Мятлик?
– Да нормально, – отмахнулся Дюбель. – Мятлику наложили пару швов на ногу и добрый десяток – на задницу. Переживает теперь. Ему медсестра здешняя, Адеми, нравилась. Но одно дело – романтично бедро перевязывать, а вот укус в задницу… – Севка фыркнул. – Уколы еще эти каждый день, чтобы заражения не было… А у меня вообще ерунда, кошак только плечо задел. До свадьбы заживет.
– До свадьбы?! – заклокотала я, внезапно припомнив все его смешки за целый год чохом. – Ну так и шел бы на хрен к своей долбаной уйгурке, чего здесь торчишь-то?
– Сказать, что люблю, – бухнул Дюбель.
Я онемела.
– На Капчагае ты мне каждую ночь снилась. А увидел на Алатау – и побоялся признаться, потому что так сразу все выложить… Мало ли, глазами сверкнешь – и полбашки как не бывало, а оно мне надо?
– Что?.. – выдохнула я, подобравшись. – Как… ты знаешь?..
Дюбель изменился в лице, вскочил, некоторое время дико смотрел на меня и, наконец, скупо усмехнулся.
– Надо же. А я всю жизнь думал, что это у меня в мозгах черт-те что творится… Когда отец тебя притащил и стало ясно, что выживешь, меня пустили в лазарет. Типа, сестренка теперь у тебя есть, может, хоть такому же ребенку скажет, как ее зовут, ну и вообще… А я возьми, да и ляпни: почему у нее красные огни в глазах? Меня к врачам затаскали, не мутация ли какая выявилась, иголками всего истыкали, крови пол-литра выкачали, не меньше. Я и потом видел, когда ты реально свирепеешь – глаза чернеют, а зрачки красным горят. Но раз этого никто больше не замечал, то и я не болтал, не дурак же… Ленка, ты чего?
– Ничего, – пробурчала я себе в колени. – Охренела слегка просто… И… ты что-то еще хотел сказать? До всего этого?
– А… – Севка вздохнул. Сел обратно, помялся, поерзал. – Короче. Я оказался не мутантом, и то хлеб, но все равно… Ты с детьми вечно возишься, игры всякие, сказки, в школу работать пошла… – он запнулся и решительно закончил: – А от меня детей не будет. Ну, и какой нормальной женщине нужен такой урод?
Пару ударов сердца я сидела с закрытыми глазами. Потом стукнулась лбом об колени. И еще раз. Зашипела от горячего толчка в разбитом затылке и тут же хлюпнула носом от облегчения – Господи, как легко и молчать, и говорить, когда все закончилось…
– Севка, ты не урод. А вот дурак – это в точку.
Дюбель перестал моргать и сжал побелевшие губы в тонкий шрам.
– Я ведь… тоже… люблю тебя не как брата. А признаться сил не было, потому что… я тоже ни разу не мутант, правда, просто у меня плохая наследственность… по зрению. Настолько плохая, что просто ужас, как такое вообще детям передавать. И еще я самая дурацкая дура на свете.

* * * 

Заилийский Алатау был велик и прекрасен. Я завороженно смотрела на него, будто в первый раз, и чувствовала – лечу без крыльев, несусь над изломами ледников, над бездонными провалами, над солнечными лесами горных склонов и сумрачной порослью темных впадин, над душистым разнотравьем с мириадами букашек, над занятными животинками нового мира, над зимой и летом вперемежку.
– Ох, давненько я не была на Большом озере…
Севка безмятежно улыбнулся:
– Так в чем дело? Дорога известная. Надо только Мятлика предупредить, чтобы лечился эту неделю как следует, а то найдут нашу цистерну – и привет.
– Как романтично… – восхищенно вздохнула я, закатив глаза. – У нас будет настоящее свадебное путешествие, как в довоенных книжках! Только алыс жол, только хардкор!

Александра Тверских
Хозяин рая

В серое небо медленно поднимался дымок. Васёк заметил его первым. Прищурился, шмыгнул перебитым носом.
– А чего это?
Карась не услышал, а может, сделал вид. Он скинул рюкзак и, громко крякнув, сел прямо на песок. Стащил с головы капюшон. Ветер растрепал рано поседевшие волосы.
– Эх, старина… – пробубнил Карась, прислушиваясь к боли в ногах.
Он обвел взглядом песчаный берег и медленную зеленую воду. Несколько старых ив, густые заросли камыша. Из белесого песка торчал прогнивший скелет деревянной лодки. Место тихое, по старым временам, так даже живописное. И крупных хищников здесь не водится. Жрать им некого.
– Слышь, чего там? – не унимался Васёк, тыча пальцем куда-то за спину.
– Дачи, – так и не повернувшись, ответил Карась.
– Чего?
– Дачи, говорю. Шашлык на Первомай и жесткая пахота по выходным да в отпуск. Чтоб потом какие-то умники забор попортили и весь урожай ведрами вынесли. Это я еще понимаю, если под Анапой или Геленджиком, там хоть море где-то, а здесь чего ловить было?..
Молодой напарник из всего объяснения уловил отдельные слова, не нашел в них общего смысла, но поспешил согласиться, закивав головой:
– Ага-ага.
– В утюга, – срифмовал Карась. – А шашлыки-то – дело хорошее! Эх, мясца бы сюда, да под пивко…
– Мясца… – эхом повторил Васька. – А то чего?
Пришлось обернуться. Тонкая струйка дыма растворялась в небе. Курилось где-то в дачном поселке, серой неухоженной громадой возвышавшемся над песчаной осыпью. Людей там давно не водилось. Все живые да разумные уходили дальше по трассе, в станицу Марьянскую, а то и вовсе к «чистой земле» и гниющей, словно больной проказой, железной дороге. Карась с Васькой брели в другую сторону, но на то были особые, не слишком приятные причины.
– Баньку кто-то протопить решил, – сказал Карась.
Шутка пропала втуне. Васёк снова хлюпнул носом, уставился на старшего напарника, чуть приоткрыв рот. Будто собирался что-то спросить, но враз передумал. Карась подавил острое желание стукнуть его в челюсть. Чтоб аж зубы клацнули.
– Тебе вот сколько лет?
– Девятнадцать, – ответил растерявшийся от перемены темы Васёк.
– Ага, – кивнул Карась. – Лоб здоровенный. Мне чуть больше было, когда вся эта хрень началась. Так вот, Василий Батькович, будь я таким…
Не договорив, Карась махнул рукой. На ум пришло обидное – вот знает он, что подрастающее поколение тупое и ни на что не годное. Очередной признак. Как там это называется? А, точно. Приближение старости.
Да и Ваське выговаривать – дрянное дело. Жаль его, дурачка.
– Значит, так…
Карась покосился на дымок. Зрелище навевало мысли о людском жилье, жарко растопленной печи, вкусном обеде. Принюхался, но никаких аппетитных ароматов по воздуху не носилось. Воняло гнилой древесиной, застоявшейся водой, илом.
Дым не прятали. То ли надеялись, что никто не заметит, то ли бояться было нечего. На оба случая у Карася имелись кое-какие соображения. К тому же до заката часа три.
Он вытащил из поясной кобуры «Грач», отщелкнул фиксатор магазина. Выругался так, что у Васьки глаза на лоб полезли. Одиннадцать патронов. Выше по течению река изгибалась, местность становилась людной. А там никакая дипломатия не поможет, если не подкрепить мздой или крупнокалиберным аргументом.
– Значит, так, мля. Пойдем, что ли, посмотрим, у кого там обеденный перерыв наметился.
Через десяток минут Карась понял, что зря посчитал дачный поселок гиблым местом. На своем веку он видал и похуже. По равнине рассыпались бесчисленные станицы и хутора. Кирпичные хибары и саманные развалюхи, тесные, насквозь провонявшие дымом и навозом, с голодными сворами собак на улицах и дырявым тряпьем, развешанным на просушку. Шалманы и базары, тощие вороватые дети, мужики с волчьими глазами, хитрые бабищи. К такому скотству Карась не смог притерпеться и за двадцать лет.
Здесь людей не было. Поселковые домики медленно приходили в упадок. Тут и там зияли черные дыры – выбитые окна, отваленные двери, проломы в крышах. Заборы перекосило. Дерево гнило, железо рассыпалось рыжей пылью. Но запустение не выглядело тоскливо.
Развалины тонули в зелени. Деревья и кусты в садах разрослись, огороды покрывало густое море сорняков. Поросшая травой гравийная дорожка между участками была усыпана косточками сгнивших вишен и абрикосов. В листве виднелись яркие бусинки-ягоды и недозревшие сливы. Низко клонились увешанные огромными зелеными яблоками ветви.
Карась с трудом сглотнул ставшую вязкой слюну. Местечко казалось филиалом райских садов, и от изобилия плодов земных глаза разбегались. Карась заметил, что хочет жрать. Даже не «кушать», а именно «жрать». Рвать с веток все, что под руку попадется, впиваться зубами в сочную хрустящую мякоть… А яблони так и тянули ветви навстречу путникам: «На, возьми, сколько хочешь, да скушай, скушай!..»
Скушай – и околей от того яда, что впитал урожай из зараженной почвы да ядовитых дождей.
Карась покосился на плетущегося рядом Ваську. Ему было проще. Молодняку и в голову не придет тянуть в рот что-то, выросшее под открытым небом. На распроклятые яблоки Васька смотрел с интересом созерцательного свойства.
По округе гулял ветер. Качал ветки, шелестел листвой. Зелень двигалась, будто живая, и всюду раздавались легкие шорохи и стуки. На землю сыпалась падалица. Где-то хлопнула покосившаяся дверь. Трава зашевелилась – бросилась прочь из-под ног зазевавшаяся ящерица. Карась дергался на каждый звук, вскидывал пистолет, тыкал стволом в очередной куст крыжовника или мелких белых роз. Потом чуть расслабился, щелкнул предохранителем.
– А ну, стойте!
Визгливый вопль застал их врасплох. Карась так и замер, не донеся руку до лица, чтоб щетину почесать. Васёк вздрогнул, будто ему собака в зад вцепилась, завертелся по сторонам.
Кричала женщина. А вот откуда донесся голос, попробуй, определи во всем этом буйстве природы. Гулкое эхо разметало крик по округе.
– Здрасте, хозяева! – закричал в ответ Карась. – Мы к вам с миром пришли!
Шелестели листья, в отдалении пару раз чирикнула неведомая птица.
– Пистолет на дорожку кинь! Да подальше!
Карась перевел взгляд на разлапистый кустарник по левую сторону от гравийки. Наверняка там. Пальнуть бы разок. Но вот загадка: сколько дырок в нем проделают предполагаемые приятели истерички, засевшие по соседним кустам. Неприятно начинать деловой контакт с собственной смерти.
– До пяти считаю!.. Раз, два, три, четыре!.. Четыре с половиной!..
Карась швырнул пистолет. Тихо выругался сквозь зубы.
– А второй чего?!
«Ему не полагается!» – хотел было крикнуть Карась, но не успел.
Васёк послушно отцепил от пояса самодельные ножны, бросил на землю. В ножнах был, стыдно сказать, простой кухонный нож, каким удобно мясо разделывать. Оружие посерьезнее Ваську доверить было нельзя.
Грохот выстрела едва не оглушил обоих. С ближайшей ветки шмякнулась на дорожку пара яблок. Посыпалась листва и мелкий сор. Васёк кинулся мордой в землю, прикрыл голову.
«Идиот».
– Вы чо, издеваетесь надо мной?! Доставай, что есть!
«Ну как пожелаете, мадам, – подумал Карась, стиснув зубы от злости. – Василий, спускай штаны!»
Медленно вдохнул. Шутка так и осталась невысказанной.
– Слабоумный он! – прокричал в ответ Карась. – Нельзя ему оружие!
Наступило подозрительное затишье. Карась упер руки в бока, выпрямил хрустнувшую спину.
Зашевелились кусты на обочине, около развалившегося дощатого забора. На дорогу вышла женщина небольшого роста, в не по размеру широкой мужской штормовке и истертых джинсах. Гравий зашелестел под толстыми подошвами армейских ботинок. Васёк поднялся, стараясь не делать резких движений. Озадаченно уставился на свои ссаженные о камешки ладони.
Незнакомка была не страшна на физиономию. Не то что некоторые, живущие на зараженной земле. Гладкое лицо, светлая кожа, собранные в высокий хвост черные волосы. В руках – гладкоствол. В гостей женщина не целилась, но и близко подойти не спешила. Если что – успеет жахнуть из обоих стволов.
– А остальные не выйдут познакомиться? – спросил Карась, натягивая на лицо дружелюбную улыбку.
– Это потом, – нахмурилась женщина. – Вы кто такие, что здесь забыли?
Карась покосился на Ваську, но тот, уже обученный, молчал и мину скорчил самую равнодушную.
– Путешественники мы, любезная мадам. Из Марьянской вышли, идем вверх по реке.
– До города, что ли? Рехнулись?
Прозвучал вопрос неприветливо, но Карась только улыбнулся шире. Женщине было очень любопытно, и он это видел.
– Настоящие искатели приключений, мадам, всегда чуть-чуть, но с приветом! А вы, позвольте поинтересоваться, нас, нищих и безоружных, пристрелить собрались, или все же?..

* * * 

Ваську Карась любил, как собственного сына. Даже больше, потому что родных своих детей никогда в глаза не видел. Их было много, и все – черт-те где. Разве ж упомнишь.
Васёк был один, да какой! Вот ходил бы Карась в компании вооруженного до зубов молодца – им бы так стволами в нос и тыкали. При виде Васьки люди успокаивались. И Карась моментально из подозрительного хмыря превращался в добряка. Покровителя сирых да убогих. Мать Терезу местного разлива.
Через пару минут стало ясно – никаких «остальных» в округе не водилось.
Женщина представилась Машей, Карась – Денисом Ивановичем. Маша даже ружье на плечо повесила, разрешила подобрать пистолет и нож. Повела за собой вглубь поселка. Видно, сильно заскучала в одиночестве, да еще в глуши такой. Место безлюдное, здесь не от кого злобы набраться.
Про отсутствие других людей Карась подозревал с самого начала. А вот обжитая дачка сумела удивить. Двухэтажные кирпичные хоромы, всюду следы мелкого недавнего ремонта. Где-то на крыше кое-как поставлена заплата, где-то – выбитое стекло за кованой решеткой заменено толстой фанеркой. Справный и покрашенный зеленой краской забор из сетки-вырубки. Поверху был надстроен еще высокий ряд досок, на смолу приклеено битое стекло и растянута поеденная ржавчиной колючая проволока.
Вот это Карасю уже не понравилось. А еще – следы в грязи вдоль дороги. Следы больших когтистых лап.
– Что это?
– А пойди посмотри, – откликнулась Маша.
Карась пролез между кустами и осмотрелся. Сад на соседнем участке был, как везде, густой и запущенный. На стволах виднелись глубокие царапины, будто какая-то тварь когти поточила. Древесина успела подсохнуть, кора висела лохмами. Давно это было, только вот в траве следы – точно свежие. Тут примято, там – засохло на сломанных стеблях что-то бурое. Карасю даже показалось, что пару раз в отдалении зелень прошелестела не в такт ветру. Потом понял, что не показалось. Хрустнуло уже ближе, колыхнулись и резко замерли ветки кустарника у края участка, словно кто-то придержал их руками.
– Ну, чего, насмотрелся?
Впереди что-то заворчало. Карась попятился, потянулся к кобуре, не сводя взгляда с чуть подрагивающих веток.
– Тарахтелку спрячь, – раздался над самым ухом голос Маши.
Карась вздрогнул. В кустах что-то крупное с треском ломанулось наутек, будто испугалось бесшумно подкравшейся женщины.
– Неспокойно здесь, да? – пробормотал Карась. – Собаки?
– А похоже разве? Нет, это совсем не собака.
Впрочем, забор обрисовывал ситуацию понятней всяких слов. Маша пожала плечами и зашагала к калитке.
Увидев дворик, Карась аж присвистнул от изумления. Как в старые добрые времена. Дорожка из круглых плиток, по краям – цветочки. Аккуратно подрезанные кусты, усеянные темными ягодами. В конце дорожки стояла деревянная лавочка, рядом дымила сложенная из кирпича печь, на таких когда-то жарили мясо для пикника. Из-за угла дома виднелся затянутый потрепанным целлофаном парник.
Дверь дома, прикрытая занавеской из блестящих бус, стояла нараспашку. Проходя мимо крыльца, Карась заглянул внутрь, изумленно прислушался. Сначала показалось, где-то играет магнитола. Но электричества в доме не было. Да и звук получался странный. Тихий девичий голос старательно выводил колыбельную.
– Аринка, едрить твою! – закричала Маша от печки. – Я кому присмотреть сказала!
Песня оборвалась на полуслове. Тот же голос сказал что-то, слов не разобрать, но интонации, будто кого-то утешают. Карась хмыкнул – это уже было интересно. Маша досадливо вздохнула, скинула ружье с плеча и прислонила к забрызганным жиром кирпичам. Вытащила из закопченного зева печи какие-то потемневшие клубни на шампурах.
На крыльце тем временем появилась та самая Аринка. Куда моложе Маши, в длинном шерстяном платье, лохматая, закутанная в вязаное покрывало.
– Доброго дня, – сказал ей Карась и ткнул Ваську локтем в бок.
Васька ойкнул, кивнул в качестве приветствия. Арина посмотрела на них без всякого интереса.
– Раз тебе надо, ты и следи, – спокойно ответила она в сторону печи. – Нашлась тут командирша.
Еще раз взглянула на гостей, развернулась и скрылась в глубине дома. Зацокали нитки бус. Скрипнула дверь, снова зазвучала колыбельная песенка, на этот раз еще тише.
Женщины были чем-то неуловимо похожи.
– Красиво у вас, – сказал Карась.
Он скинул рюкзак на землю, размял уставшие плечи.
– Да куда уж там… – ответила Маша. – Деревья все порубили, давно еще. То погань в них какая-то заведется, а то дров нет… И дом развалится скоро.
Васёк плюхнулся на дорожку, начисто проигнорировав стоящую неподалеку лавочку. Подумав, Карась присел рядом с ним, на крыльце.
– Не понимаете вы, – с улыбкой сказал он. – Вокруг одна грязь и гадость осталась, а у вас тут, как в эдеме. Чистая красота, сплошной восторг! Я клумбы последний раз видел как раз двадцать лет назад, и то – все в плевках и окурках.
– А как же Марьянская? Там есть, сама видела.
«Агась, не совсем дикари», – смекнул для себя Карась.
– В Марьянской оно по-другому. Все на виду, все общее. А чтобы для себя красоту устроить, другой склад души нужен. Я сколько лет уже маюсь. Вроде жил бы и жил, только не хватает кое-чего. Эстетических впечатлений, так сказать. А что дом разваливается – конечно, сложно без мужиков в хозяйстве. Я вот, знаете…
– А что со станицей-то? – вставила Маша, перебив Карасю разгорающийся хозяйственный зуд. – Я там давненько не была. И чтоб оттуда совались вверх по реке, не припомню, – говорила она, шустро нанизывая на шампуры что-то круглое, отдаленно напоминающее мелкие кабачки. – Случилось что-то? Или тут тоже впечатлений не хватает на голову?
Карась только руками развел.
– А если и так? Настоящие впечатления в наше время – товар дефицитный. Частоколов понастроили да засели там, где твари мутировавшие башку не отгрызут. Как что надо – бегом бегут, хвать! и опять за забор. Или под землю. Бункеры эти – как братские могилы. Двадцать лет прошло! Может, самое время подумать, как дальше жить? Искать, контакты налаживать. Вместе-то оно веселее. А подспорье какое, когда знаешь, что вокруг люди есть, а не гадины всякие, мерзкие и зловредные!
Он внимательно наблюдал за хлопочущей у печи Машей, а потому успел заметить странное выражение на ее лице. Брови поднялись, губы растянулись. Всего на мгновение. Гримаса не походила на улыбку.
– А люди, значит, всегда во благо?
– Это вы, Мария, точно подметили, – усмехнулся Карась. – Чаще – во вред, и с этим не поспоришь. Но так было всегда, и в старые времена мы умели как-то находить компромиссы в большинстве ситуаций.
– Донаходились, – ответила Маша.
– И опять мне нечем крыть. Но, любезная Мария, история нужна для того, чтобы на ней учиться. Вы мира не видели, а мне нынешняя ситуация подозрительно напоминает древние времена. Вот про феодальную раздробленность вы, к примеру, что-то помните?
– Сейчас скажете, что время идет по кругу?
Васёк давно потерял нить разговора. А Карась знай себе разглагольствовал, обрадованный тем, что теперь его хоть кто-то понимает. Маша сначала хмурилась, потом лицо разгладилось. С интересом послушала и про станицу, и про самоотверженность Карася, пустившегося в долгую дорогу к еще неизвестным поселениям выживших. На Ваську Карась только раз рукой махнул – вот, мол, человек хоть и простой, но верный. И не из трусливых. В долгой дороге без спутника быстро пропадешь.
Маша, перекладывавшая запеченные овощи в глубокую тарелку, коротко посмотрела на Васю через плечо. Взгляд ему не понравился. Таким же взглядом дед Васьки, станичный ветеринар Даниил Матвеевич рассматривал туши передохших за ночь соседских боровов. «Вот же горе у людей случилось! Кстати, что у нас сегодня на обед?»
– А вы, кстати, почему в такой глуши засели? – неожиданно спросил Карась.
Маша пожала плечами.
– Вы ведь кушать с нами будете? – спросила она невпопад.
Карась подошел, подозрительно осмотрел овощи. Вернулся к рюкзаку и повыкидывал на ступеньки мятые вещи. Достал с самого дна консервные банки. Две гречки с говядиной, одна свинина с горохом.
– Вот-с, на особый случай оставлял…
Договорить не успел.
– Мясо уберите, – попросила Маша, понизив голос. – Мы такое не едим. И при нас не надо – у вас дальняя дорога, еще успеете.
До сего дня Карась считал, что озадачить его уже ничем не возможно.
– У вас что, и консервов нет? – не выдержал он.
Спохватился, да было поздно. Маша вопросу почему-то не удивилась, и «какое вам дело», уточнять не стала.
– Почему же? Держим, только овощные. Можете их употребить, если боитесь моей кулинарии. А вот это… – она наморщила нос, будто на коровий навоз посмотрела, – …спрячьте поглубже и здесь не доставайте. Мы эти, как их там, раньше такие были, вегро… вери…
– Вегетарианцы, – подсказал Карась.
– Да-да, именно они.

* * * 

Запах от овощей был, в общем-то, приятный. Маша закинула ружье на плечо, понесла тарелки в дом, кивком пригласив гостей за собой. Аромат пищи тут же заполнил узкий коридор с облупившейся масляной краской на стенах, засочился в комнату. По пути к кухне прошли мимо прикрытой двери, откуда доносилось пение, и Карась не удержался, заглянул. Лишь заслышав эту мелодию, он нафантазировал себе уютную детскую комнату и агукающего в кроватке малыша. А может, ребенка постарше и обстановку поскромнее. Откуда по нынешним временам люльки, игрушки и прочие приблуды возьмутся?
Но увиденное Карася не то что удивило, а даже чуть испугало. Полутемная комнатка была пуста. Только истершийся ковер на полу, а на ковре – все та же Арина. Она сидела скрестив ноги и медленно покачивалась из стороны в сторону, не переставая напевать один и тот же куплет. Наверное, других не знала или уже позабыла за давностью лет. На мелькнувших в коридоре людей женщина внимания не обратила.
Всякое бывает. Карась помнил, что еще в первые годы люди от пережитого с ума сходили. Только этой повезло больше, чем беднягам, за которыми некому было следить и ухаживать.
– Ариша к нам не выйдет, ей нельзя, – будто оправдываясь, говорила Маша, доставая из рассохшегося буфета тарелки и столовые приборы.
Карась подумал, что знает теперь, почему Маша так странно рассматривала Ваську. Парень родился дураком. Да и что с того – наивный, зато адекватный. Все понимает, глупостей не натворит. Сестра Маши наверняка была раньше обычной, а теперь только и остается смотреть, что осталось от некогда здорового человека. Плохо, конечно. А еще опека постоянная, как бы чего безумная не выкинула…
– Как вы тут живете? – спросил Карась. – Тяжело, небось. Ближе к людям попроще бы выходило. Или чтоб не одним хотя бы.
Покачивались огоньки двух самодельных свечек, воткнутых в горлышки бутылок из-под лимонада. Маша вздохнула, разгладила ладонями пожелтевшую скатерть. Ружье она и тут держала рядом, прислоненным к стене, будто постоянно к чему-то готовилась.
– Да, тяжело. А что поделаешь, кому сейчас легко? Столько труда в дом вложено, мы и к месту привыкли…
Карась хмыкнул. Васёк, разговором не интересовавшийся и подвоха в угощении не искавший, уже уплетал странные овощи за обе щеки.
– Я такое и раньше слышал. Ну, мол, наша земля, на ней и помрем, – сказал Карась. – А вы еще и женщины к тому же. Кто вас защитит, случись что?
Маша снова растянула губы в странном подобии улыбки.
– Когда-то нас здесь было трое, – неожиданно сказала она.
Никаких неожиданностей, подумал Карась. Двум женщинам такое хозяйство не обустроить.
– Мы с Аришей – родные сестры. А был еще брат. Старший.
Голос Маши стал тише. Она замолчала, мимоходом взглянула в окно – небо медленно темнело.
– Он все для нас делал, и по дому, и забор – его работа. Ружье добыл. Когда первые ублюдки появились, которые по домам воровали. А следом за ними – те твари, которые приходят ночью.
Слушать было скучно. Но Карась поддерживал заинтересованный вид, жевал помедленнее, чтобы не обидеть рассказчицу.
– А потом оно и случилось. Брат поселок обходил… Здесь же следить нужно все время, чтоб чисто было. И всякая гадость на территории не завелась. А она – завелась. Вернулся домой весь в крови, места на нем живого не было… Очень мучился. Тогда весна была, урожай еще зеленый, если есть вообще, жрать нечего, у нас у самих от голода башка кружилась, а тут еще Мишенька на последнем издыхании… Думали, все тогда помрем. Но мы выжили.
Даже Васёк отвлекся от тарелки и смотрел теперь на Машу, чуть приоткрыв рот. Глаза у женщины были красные, влажные.
– Мы потом опомнились кое-как, я решила, уходить надо – так тут Ариша уперлась. Не пойду никуда, и все тут! А как я тогда?
Молчали долго. Маша сидела, опустив голову и разглядывая сложенные на коленях руки. В комнате тихо пела сумасшедшая Арина. Карась задумчиво крутил в пальцах алюминиевую вилку с гнутыми зубцами. Потом шумно завозился, достал из внутреннего кармана куртки свою гордость – затертый портсигар.
– Хозяйка, где тут у тебя покурить на воздухе можно?
Нормальных сигарет в станице не видели уже лет пятнадцать. И Карась таким богатством похвастаться не мог – в раритетном портсигаре были наверченные про запас самокрутки из газетной бумаги. Из чего делался табак, курильщики предпочитали не задумываться.
Карась с Васькой сидели на лавке, посматривая на едва светящееся окошко дачной кухни. Небо уже изрядно потемнело, зелень на его фоне казалась черной. Ветер усиливался, кроны деревьев раскачивались и шумели, как ночной прибой. За лавкой, в кустах смородины, стрекотали насекомые.
– Значит, так, – пробубнил Карась, прикуривая от свечки.
С наслаждением выдохнул вонючий дым, нагнулся и поставил бутылку-подсвечник на землю. Не прикрытый ладонью огонек рванулся и погас. Карась потянулся, хрустнув суставами, и продолжил уже громче:
– Чтоб без меня и сморкнуться не смел. А как скажу «Давай!» – на тебе та баба, что в комнате. Смотри, лопух, повежливее! Ничего ей не делай, следи только, чтоб под ногами не путалась.
Васёк ойкнул от неожиданности.
– Да как же?..
Карась посмотрел на него – один черт, в темноте лица уже не видно. Ветер уносил слова куда-то к забору, слышно было еле-еле.
– Не устраивает что-то?
– Они же хорошие, – выдал Васёк первое, что пришло в голову.
Карась усмехнулся.
– Ну и дурак ты. Не слушал, небось, что мадам эта говорила?
– Слушал!
– Ну, тогда вокруг посмотри и скажи-ка мне, странного не замечаешь?
Васёк совершенно серьезно огляделся по сторонам. В темени уже нельзя было рассмотреть не то что участок, а даже крыльцо.
– Не знаю…
– Сад, парник, водоколонка, – стал терпеливо перечислять Карась. – Туалет типа «сортир». В этом доме человек помер, Василий, тупая ты балбесина, Батькович. Помер, оставив двух баб, которые ничего тяжелее таза с бельем не поднимут. Спрашивается, могила где?
От таких умозаключений Васёк растерялся.
– Да где угодно, нет?
– А у тебя родня когда мерла, их тоже «куда угодно» девали? – со злостью спросил Карась. Затянулся и заговорил уже спокойнее: – А я тебе скажу, как дело было. Сколько раз такое видал. Преставился родственник дорогой, «да на кого ж ты нас оставил, кормилец единственный», и все дела. А тут еще время голодное, она сама сказала. Знаешь, на что, Васёк, люди с голодухи способны?..
Васёк сначала не понял. Карась объяснил подробнее. Несчастный парень подскочил и кинулся в кусты.
Карась позволил себе излишество – закурил вторую, пока напарник долго и мучительно расставался с содержимым желудка. Васёк вернулся из темноты весь дрожащий, присел на край лавочки.
– А ты что думал, мясо они не любят? Я б его тоже потом видеть не мог. Хотя… нет, на себя гадость этакую даже примерять противно. Вегетарианки сраные, – Карась зло сплюнул. – Но ты пока сиди. Обстановку прощупать надо. Пусть уж лучше в дружелюбном разговоре чего натреплет, чем опосля самим спрашивать.
Ваську трясло. А что случилось бы, не будь рядом такого сообразительного Карася? Могли ведь и в еду что-то подсыпать… а он все съел и не подумал. В который раз Васёк убедился, что без старшего товарища ему не жить.
Как вчера, в станице. Это Васёк был виноват, что их поймали. Не сообразил, не додумал. Да так бы и ждал, пока дружинники за ним придут, если б не Карась. Хорошо, что с собой взять согласился. Не бросил его, глупого, на произвол судьбы, и сразу все рассчитал и решил – в Красноармейский район идти нельзя, там схватят, да за воровство на первом же дереве обоих повесят. Пошли к городу. Собраться времени не было, провизии и патронов взять… Зато живы оба!
Карась докуривал вторую самокрутку. Смотрел, как медленно темнеет небо. Место хорошее, тихое. И дом есть, и хозяйство. Вокруг сплошная красота. Рай земной. И все – двум глупым бабам. Это им еще повезло, что Карась к ним в гости забрел. Он-то человек дельный. Вот если бы с умом обосноваться, да надолго в раю этом осесть… Уж Карась-то хозяйственный, он ничего не упустит!
В последний раз затянулся, потушил окурок о край лавки.
«Хозяин рая!»
Мысленно примерил должность, и аж потеплело в груди. А Маша – та, кажется, сообразительная бабища. Она потом все равно поймет, что так будет лучше. Главное – потолковать с ней как надо.
Ссыпая остатки табака в газетный пакетик, Карась все решал – верит он сам во всю эту историю? Сестры-людоедки, подумать только. Но звучит складно, выводы логичные. Где-то на равнине было раз – поймали женщину, которая троих своих детей самым младшим, четвертым, накормила. Людей и до того жрали, и после, но тот раз крепко в памяти засел, уж слишком мерзко. Все быть может. Время сейчас такое, темное…

* * * 

Посиделки на кухне затянулись. За окном ночь уже высветила мертвый поселок бледным лунным светом. Ветер завывал, как бездомный пес, яростно трепал стонущие деревья. Хорошо в такую погоду под крышей отсидеться.
– Я всякую там рок-музыку и раньше не особо любил, – старательно поддерживал светский разговор Карась. – Пафосно слишком, а смысла – ноль. А теперь вообще, как гитару в руки возьмет кто-нибудь, хоть беги! Я думал, хуже не бывает, когда по радио случайно натыкался. Оказывается, бывает. Когда слуха и голоса нет одновременно.
Маша не улыбалась. Кажется, она этого вообще делать не умела. Но слушала охотно, иногда кивала. Карась смотрел на нее, примерялся так и эдак. Все-таки красивая она была по нынешним временам, фигуристая. Под мешковатой мужской одежкой выпирало в нужных местах. Но говорила на огорчение редко, да все невпопад.
– А вы, мадам, какую музыку предпочитаете? А то я тут наплел, а вдруг вам…
– Да всякую. Мишка у нас на гитаре играл хорошо. И пел иногда, но это только для своих.
И опять молчит.
Она сидела напротив, опершись локтями о край стола и уложив подбородок на сцепленные пальцы. Смотрела так внимательно, что Ваське давно уже стало не по себе.
– Простите, мы здесь от людей отвыкли, – пояснила Маша, будто прочтя его мысли.
От этого Васёк напрягся еще больше.
Металлический будильник на полке громко отсчитывал секунды. Давно затихли звуки из соседней комнаты. Наверное, сумасшедшая улеглась спать. На кухню она не приходила, но час назад Маша наложила еды в большую тарелку, на взгляд Васьки – слишком много, и унесла. Парень представил, как странная женщина кушает. Руками, сидя в темноте на полу пустой комнаты.
А Маша все смотрела то на него, то на Карася.
«Прикидывает, у кого мясо повкуснее», – решил Васёк.
– А погода-то какая, – продолжал нести чушь Карась. – Солнечных дней и на месяц не наберется за все лето. Раньше выйдешь из дома в полдень – асфальт под ногами мягкий. Мля, вот время было! И все ходили, ныли – когда ж это кончится! А вот взяло и кончилось! К горам поближе, говорят, климат получше. Уж не знаю, с чем это связано…
Карася перебил вопль сумасшедшей. Перепуганный, на одной ноте. Вопль оборвался, но тишина продлилась всего мгновение. В темноте, за окнами, откликнулось. Грянуло, будто хором – взвыло, завизжало. Затрещали ветки, что-то загрохотало, будто по забору били ломом. От этой какофонии у Карася мороз по спине пробежал.
Маша не растерялась. Подхватила ружье и бросилась в двери.
– Здесь сидите! – крикнула она на ходу.
– Хозяйка, может, помочь надо?..
Она уже не услышала. Гулко хлопнула входная дверь. За окнами будто черти плясали. Грохот и вой разносились на всю округу.
Карась расстегнул кобуру, уверенным шагом двинулся вслед за хозяйкой.
– Ну, давай! – зло одернул он зазевавшегося Ваську.
Парень выскочил из-за стола. Заспешил по коридору, держа руку на ножнах. Застучали нитки бус, входная дверь хлопнула второй раз – Карась выскочил на улицу.
Васёк заглянул в комнату и охнул. За порогом стояла непроглядная темень.
– Арина, вы как там? – позвал он, но ответа не последовало.
Из глухо зашторенного окна на пол падала тоненькая полоса света, но зайти в комнату и отдернуть занавески Васёк побоялся. Мало ли, что там, в темноте. Чертыхнулся, сбегал на кухню за свечой. Да так и замер, испуганно уставившись на пол. Ковер был сдвинут, под ним – дыра в полу. Вывороченные доски, черная пропасть, обрамленная подпиленными щепами.
– Арина?.. – повторил он громче, перебивая шум с улицы.
В дыре закопошилось что-то, едва слышно. Васёк почувствовал, как дрожат коленки. Ладонь, лежащая на рукоятке кухонного ножа, вспотела. Парень развернулся и бросился к входным дверям. За спиной что-то зашелестело. Васёк заскребся, не сразу догадавшись, что нужно нажать на ручку. Запутался в занавеске, рванулся. Едва сдержав вопль ужаса, вывалился на улицу и бросился к кустам смородины.
Карась выбежал на крыльцо, но Маша уже скрылась из виду. За углом дома слышались быстро удаляющиеся шаги. Что-то черное, крупное с размаху врезалось в забор с той стороны. Отскочило, напоровшись на острую проволоку. И тут же яростно застучало. И одновременно – с другой стороны участка.
В темноте грянул ружейный выстрел, через пару секунд – еще один. Удары по металлу прекратились, и тут же замолотило еще злее, не разобрать, где именно. Карась подумал, что все это очень ко времени. Вот сейчас они разделаются с мутантами, он посмотрит, как это все делается, а потом…
За спиной у Карася скрипнула калитка. Он и удивиться не успел, как Маша ухитрилась проскочить мимо него. Осторожно двинулся в противоположную сторону, завернул за угол. И замер на месте между стеной и забором.
В едва освещенной лунным светом земле под фундаментом дома зияла дыра. Ушедшее под землю подвальное окошко было разрыто и расширено, в подпол вел широкий лаз, будто вход в берлогу дикого зверя. Рассмотреть находку Карасю не дали – очередной удар по забору едва не оглушил его. Неведомая косматая тварь зарычала, вскинулась на задние лапы и принялась скрести сетку когтями.
Карась шарахнулся в сторону. Выхватил пистолет и зарядил гадине прямо в подставленное брюхо. Хлопок выстрела слился с ружейным залпом. В этот раз жахнули из обоих стволов одновременно. По округе прокатился яростный вой.
Темнота за забором рычала и бесилась. Карась выстрелил раз, потом еще. Взбесившаяся свора чуть отступила. Но через пару мгновений загрохотало на десяток шагов дальше.
Карась послал в темноту еще три пули, и тут случилось уже по-настоящему страшное. Неведомые твари взвыли и ринулись куда-то вдоль забора. С треском из зарослей ломанулось что-то крупное. Бросилось вслед за гадинами, настигло в пару огромных прыжков. Злое рычание тварей сменилось перепуганным визгом.
И тут же нападающие бросились в разные стороны. Как по сигналу. Не стало больше грохота и рычания. В темноте за забором что-то жалобно заскулило, взвизгнуло на высокой ноте и затихло. Карась не сразу опомнился, а когда понял – было поздно.
Нечто двинулось к забору. Встало в полный рост, на две ноги, и легко подпрыгнуло. Существо уцепилось за что-то и полезло вверх, скребя по сетке. Карась сглотнул ком в горле. Чудовище хваталось за острые стекла, повисало на колючей проволоке. Будто боли для него не существовало вовсе.
Карась поднял руки, прицелился. От выстрела оно вздрогнуло, дернулось.
«Попал», – только и успел отметить Карась.
Гадина подтянулась одним рывком, перебросила себя во двор через край забора. Еще одна пуля Карася настигла ее в полете. Чудовище тяжело приземлилось на все четыре лапы, нелепо пошатнувшись. Карась вскинул пистолет и выстрелил. Оно уловило движение, отскочило. Коротко ухнуло. Потом бросилось вбок. Прижалось к земле, пружиной рванулось вверх. Вихляя в разные стороны, оно приближалось к человеку с каждым новым прыжком.
Выстрелов Карась не считал. И даже не заметил, как раздался щелчок. Затвор встал на задержку – кончились патроны. Будто догадавшись об этом, тварь встала на ноги, по прямой двинулась на Карася.
Карась хотел ударить. Тварь перехватила его руку. Вокруг запястья сжались тиски. Вторая лапа потянулась к горлу, но не сдавила. Когти проткнули кожу, резко толкнулись вперед.
Чудовище перехватило хрипящего человека за шиворот. Сжало пальцы в ране. И рвануло, пытаясь разодрать мышцы. Его собственные кости хрустнули, пальцы онемели. Два ногтя остались в мясе. Но это было неважно. Добыча, подергиваясь и булькая, свалилась под ноги.

* * * 

Вонь просочилась по всему дому, впиталась в пол и стены. Мебель таила в себе тяжелый дух разложения, подушки пропахли гниющим мясом. Сбежав подальше, устроившись на мансарде, Маша все равно ощущала сочащийся с первого этажа тошнотворный запах. Окна были открыты, но погода стояла безветренная. Небо уже неделю закрывали низкие темные облака. День был холодный и сумрачный. Весна не спешила пригреть землю солнечным светом. Поселок вымер. Ни дыма, ни собачьего лая.
Последними уехали Игнатьевы с соседнего участка. С месяц назад. Собрались, как только припасов осталось – на путь до города. Все говорили, что уж там-то получше будет. По округе ходили слухи, что где-то в Краснодаре остались военные, а уж они-то помогут…
Маша Игнатьевых проклинала. Хоть и понимала – они бы помочь не сумели. Супруги не были врачами.
В бреду Мишка лежал десятый день. С трудом залитый в рот овощной бульон выплевывал, водой давился. Кожа потемнела, рваные раны вспухли и разошлись, обнажив желтые нарывы. По первому времени Маша с Аришей устраивали дежурства, сменяли друг друга. Промывали и обрабатывали. Сначала закончились лекарства, потом пришло равнодушие. Нервы натягивались, натягивались, да и…
Странно, что человек может быть настолько живуч.
От стука Маша вздрогнула, открыла глаза. Оказалось – задремала.
– Иди, быстрее! – вопила Ариша.
Она не пошла – побежала. Мишка сидел на кровати, сбросив на пол пропитавшуюся гноем простыню. Тощий, как скелет, с глубоко ввалившимися тусклыми глазами. Сосредоточившись, грыз собственную руку.
– Ты чего?
Погасший взгляд скользнул по женщинам. Зубы работали без остановки.
Первой сообразила Маша. Налетела с криками, попыталась схватить за руки. Получила удар в челюсть и отлетела.
– Что встала, дура?! Помогай!
Вдвоем они кое-как навалились, прижали брата к матрасу. Маша тяжело дышала, держала за локоть, для верности придавив коленом грудь. Схватка далась нелегко – в руках чувствовалась мерзкая слабость, от голода перед глазами все слегка покачивалось. Кожа у Мишки была холодная, твердая. Как у покойника. И влажная, в слюне и крови из укусов. Мышцы вибрировали от напряжения – больной пытался освободиться.
– Успокойся, Мишенька… Это мы, мы тут, рядом…
Тот промычал что-то нечленораздельное, рванулся. Замолотил ногами так, что кровать затряслась. Откуда только сила такая взялась…
– Что делать будем? – тихо спросила Ариша.
– Не знаю. До простыни дотянешься, чтоб его не отпустить? Нужно оторвать две полоски пошире…
– Что делать! – в голосе послышались нотки приближающейся истерики.
Маша посмотрела на сестру и вдруг поняла кое-что важное. Озарение вспыхнуло, прошлось по телу холодной волной.
Она была спокойна. Не орала, не хотела бросить все и убежать. Даже в обморок не хлопнулась. Маша поняла – все потому, что она теперь здесь главная. Мишку она списала сразу, еще в первый день. Ариша – та в истерику впадет при первом удобном случае. Положиться на нее нельзя.
Со всем, что здесь творится, придется разбираться ей, самой. Иначе они сдохнут. Все, втроем.
«Что же делать?» – в панике подумала она.
И почувствовала, как дрожат руки. Уже не от голода.
Это стало постоянным симптомом.
Над головой разгулявшийся ветер рвал листья. Ладони стали холодными и липкими. Маша держала ружье, но ствол мелко дрожал, направленный в голову склонившегося над мертвыми телами существа. Добыча была солидная – три собаки и человек. Серебристый лунный свет лежал на его перекошенном от ужаса лице и влажно блестящем, разорванном горле.
– Это я виновата, – сказала за спиной Ариша.
Сделала паузу, будто ждала, что на нее станут кричать. Где-то поблизости скулил перепуганный парень. Существо наклонилось ниже, снова запустило руку в рану и принялось дергать. Наверное, хотело оторвать кусок.
– Я виновата! Думала, он спит уже. Прилегла, глаза закрыла… Проснулась от шороха, а его нет уже… Но и ты! Ты! Нужно было этих гадин пострелять, тогда б они сюда не заявились…
– Заткнись, – приказала Маша.
На резкий голос существо вскинуло голову. Посмотрело на оружие, направленное ему прямо в лоб. Маша держала палец на спусковом крючке. Так, на всякий случай. Но ничего не произошло. Никогда не происходило.
Существо было здесь хозяином. Строгим, но по-своему разумным. Защищало территорию от других хищников. И семью свою любило, даже баловало.
– М-м-маше-енька-а-а…
Темная кожа, туго обтянувшая череп, глубоко проваленные глаза. Выражения лица Маша не видела, но была уверена, что сейчас он улыбается. Скалит черные подпиленные зубы.
Он чуть двинулся, и стало видно темное пятно на штанине. Невезучий путешественник не знал, что стрелять надо прицельно. В голову или сердце. Может, подойдет любой другой жизненно важный орган. Маша догадалась об этом интуитивно, ведь в остальных случаях кровь в ране сворачивалась даже раньше, чем очередной «охотник» оказывался мертв.
– Я-а-а вам кушать принес…
Маша почувствовала, как к горлу поднимается тошнота. Нужно было выстрелить. Сейчас же, немедленно. А лучше – придушить его подушкой, еще давно. В те дни, когда стало ясно, что он уже не умирает, а рождается заново.
Хотелось броситься бежать. Или потерять сознание. Она знала, что ей скажут дальше. Брат поднес к лицу руки с искривленными, плохо сросшимися после переломов пальцами. Шумно слизал текущую в рукава заношенной куртки кровь.
– Ма-аша, хочешь мясца?
Парень не выдержал. Вскочил с земли, бросился бежать, шатаясь, будто пьяный. Маша не раздумывала ни секунды. Повернулась, вскинула ружье. Грохнул выстрел, пуля щелкнула по открывшейся калитке. Парень завопил, метнулся в темноту по ту сторону забора.
Брат поднял голову на громкий хлопок. Уставился на Машу и Аришу с удивлением.
– Ну, давай! – закричала на него Маша. – Догоняй! Мясо!
По щекам катились слезы. Женщина опустила ружье. Всхлипнула, закрыв лицо ладонью.
– Да чего ты, – сказала Ариша. – Он до станицы не добежит. Видала, свора какая? Ты без Мишки не отбилась бы.
– Знаю, знаю… – с трудом выдавила Маша.
Незваный гость и за пределы поселка не выберется. Не то это место, чтобы бегать ночью по дороге. Обглоданные кости заплетет сорной травой, и никто больше не явится в поселок. Разве что очередные случайные путники когда-нибудь забредут. Быть может, они будут хорошо вооружены. А она будет ждать и надеяться.
Ветер бушевал в беззащитных кронах, но его шорох не заглушал чавканья и сытого урчания. Маша знала, что ружье заряжено еще одним патроном. Но просто выпустила его из рук. Села на землю и разрыдалась.

Дмитрий Дмитриев
«Несрочно в номер»

– Смирно! – рявкнул комвзвода, старший лейтенант Свиридов, и двенадцать разведчиков вытянулись, изо всех сил стараясь не улыбаться, выполняя приказ. – Третий взвод сводного отряда дальней разведки по вашему приказанию построен, – браво доложил он, так же вытягиваясь в струнку.
– Вольно! – скомандовал командир отряда, которого изрядно забавлял цирк, устроенный сталкерами. Услышав команду, разведчики приняли чуть более расслабленные позы.
– Бойцы, сегодня в расположение отряда прибыла гостья – Самойлова Мария Андреевна. Она – журналистка из всем вам хорошо знакомой газеты «Арбатские ведомости». Она готовит материал о вашей нелегкой работе. Прошу уделить ей максимум внимания и ответить на все приличные вопросы, которые она вам задаст. На неприличные отвечайте в соответствии с вашим воспитанием и имеющимися подписками. Разойтись! – строй из двенадцати человек распался, но люди не спешили расходиться. Всем хотелось повнимательнее рассмотреть гостью, а рассматривать было что. Чуть выше среднего роста, светловолосая, в обтягивающем ладную фигурку легком комбезе – Мария Андреевна была вполне достойным объектом для мужского внимания. А если учесть, каким неподдельным восторгом начинали светиться огромные зеленые глаза юной журналистки, когда ее взгляд падал на суровых сталкеров, сразу становилось понятно – этой расскажут все. Все, что знают – и что не знают, тоже обязательно расскажут.
– Александр, поручаю нашу гостью вам, – обратился к «взводному» командир отряда майор Громов. – К вам, Маша, у меня будет небольшая просьба: когда закончите общаться с бойцами, будьте добры, загляните ко мне в кабинет. Хорошо? – получив согласие, майор кивнул и ровным шагом направился к выходу.
Дождавшись, когда за широкой спиной седовласого майора, противно лязгнув, закрылась дверь шлюзовой, Александр обратился к гостье:
– Марья Андреевна, должен сказать, я очень рад знакомству с такой очаровательной девушкой, – суровый сталкер едва сдерживался, чтобы не расплыться в улыбке. – У вас есть какие-то конкретные планы на это время или, быть может, отправимся в «Прагу», и там, за стаканчиком лимонада, я с огромным удовольствием отвечу на любые ваши вопросы? – улыбка прорвала напускную суровость, и старлей засиял, как новая лампочка.
– Александр, мне действительно приятно ваше приглашение… – девушка улыбнулась в ответ. – Но боюсь, что сейчас я его принять не смогу. Понимаете, мне пришлось очень долго согласовывать с главным редактором статью о вас и ваших ребятах. Еще больше времени ушло на то, чтобы уговорить ваше руководство. Я с удовольствием схожу с вами в «Прагу» в другой раз, а сегодня у меня в планах – пообщаться со всеми, кто не будет против, – сталкеры, поскучневшие было при виде «атакующего» командира, воспряли духом и заулыбались, подтверждая всем своим видом, что против не будет никто.
Улыбка «взводного» немного поблекла, но и не подумала исчезать:
– Ну что ж, ловлю вас на слове, Марья Андреевна, и приглашаю повторно. Скажете, когда у вас появится свободное время. Ну а что касается общения с личным составом, то тут давайте определим формат. Как вы хотите общаться – будете интервьюировать всех по одному или, может, «тройками»? У нас принято такое разделение. Может быть, вы хотели бы пообщаться со всеми сразу?
– Конечно, пообщаться с каждым по отдельности было бы очень здорово и интересно, но боюсь, на это просто не хватит времени. К тому же я очень ограничена объемом статьи. Газета у нас хоть и самая продвинутая, но по объему – не очень. Может быть, в будущем, если этот материал окажется востребованным, мы так и поступим, а пока предлагаю организовать наше общение немного иначе. Для начала было бы здорово познакомиться со всеми. Потом я бы рассказала всем сразу о том, что мне, собственно, нужно. После этого, уже совместными усилиями, мы бы определили дальнейший формат общения – все вместе, тройками, или отыщутся самые яркие рассказчики, – последние слова сопровождались таким взглядом и такой улыбкой, что сердце бедного старлея пропустило пару ударов, а потом принялось за работу так рьяно, что на его щеках расцвел пунцовый румянец.
– Товарищи бэтмены, подходим тройками! Гарри, твоя – первая. Потом – Кот со своими. Бес – третий. Старик, ты, как всегда. – Голос старлея, несмотря на румянец, прозвучал вполне по-командирски, а упомянутая первой группа сталкеров отреагировала без заминок.
– Как, как вы сказали – «бедмэны» – это, кажется, по-английски значит «плохие парни», не так ли? – решила блеснуть своими знаниями Маша.
– Ну, что вы! Какие же они плохие? Совсем наоборот. А назвал я их бэтменам. Тут понимаете, какое дело… до Катастрофы был такой очень популярный супергерой – «Человек – летучая мышь», по-английски это звучит как «Бэт мен». Так вот, про этого очень, между прочим, положительного персонажа делали комиксы, мультфильмы и снимали кино. И этот Бэтмен вечно лез бороться со злом и спасать мир. В общем, вел себя так, будто ему больше всех надо, прям, как мы. И так уж получилось, что эмблема нашего подразделения – как раз летучая мышка. В общем, совпадений немало, вот и называют нас иногда бэтменами, некоторые недоброжелатели, правда, упырями называют. Ну, всем мил не будешь. Но давайте знакомиться. Марья Андреевна, это Гарри, – старлей представил терпеливо дожидающегося хмурого молодого парня.
– Гарри – это позывной, а зовут его Андрей.
Не переставая хмуриться, молодой парень поднял глаза на девушку и коротко выдохнул:
– Рад.
– Вам уже сказали, что эта информация в статью попасть не должна? Имена, позывные, звания и особые приметы разглашению не подлежат, – дождавшись кивка своей подопечной, старлей продолжил: – Ну, и отлично! Это его бойцы – мой тезка Александр, для своих – Хома, и Алексей, для своих – Серый.
– Очень приятно! – своим бархатистым голосом Маша так озвучила эту формулу вежливости, что вызвала у парней легкий озноб.
– И нам очень приятно! – хором ответили оба бойца.
– Так, Хома, Серый – ставлю боевую задачу: обеспечить личный состав подразделения и гостью горячим чаем. Действуйте по варианту «Гарде». Также предупредите Коровина, что с нами сегодня будет обедать дама. На все про все у вас – двадцать минут. Время пошло! – парни сорвались с места.
Дальнейшее знакомство прошло без происшествий, разве только Старик со своей группой произвел на Машу особое впечатление. Седой как лунь, но на вид совсем еще молодой, старший группы внушал уважение. Двух метров в высоту и, казалось, такой же – в ширину, он прямо-таки излучал силу и выглядел довольно грозно. Однако стоило ему улыбнуться и произнести свое «Приятно познакомиться», как неясные опасения Маши растаяли без следа. И как можно бояться так добродушно улыбающегося человека? Его бойцы были под стать командиру – такие же огромные. Малыш – белобрысый парень лет двадцати, габаритами не уступавший старшему группы, между тем обладал удивительно наивным, почти детским лицом. Внешность Варана, другого бойца группы, производила противоположное впечатление – он выглядел по-настоящему страшным. Лицо Варана было покрыто глубокими шрамами, совершенно непонятно, как, получив такие раны, он смог сохранить зрение. Однако ему это удалось, что подтверждалось пронзительным взглядом льдисто-голубых глаз. Маша с трудом подавила желание поскорее отвернуться от неприятного зрелища, но справилась с собой и смогла сохранить на лице нейтрально-доброжелательное выражение, когда ей представили Варана.
По заданию командира посреди комнаты был смонтирован большущий стол. Откуда-то из подсобки на свет появились стулья в нужном количестве, и сталкеры принялись рассаживаться тройками. С местами напротив и рядом с гостьей возникла небольшая проблема – желающих оказалось больше, чем мест. В итоге напротив Маши разместилась тройка Старика, а рядом устроились командир и весело улыбающийся Бес. Пока шел процесс рассаживания по местам, появились отряженные за чаем Хома и Серый. Раскрасневшийся Хома тащил внушительных размеров термос. В руках у Серого были две стопки эмалированных кружек, вложенных одна в другую, а под мышкой он зажимал небольшой сверток. Проявляя нешуточную ловкость, Серый под одобрительные возгласы благополучно донес свой груз до стола.
Когда кипяток был разлит по кружкам, а кружки расставлены, настала очередь свертка, который был со всем почтением передан командиру. Свиридов бережно взял его в руки и с непонятной пока Маше нарочитой осторожностью принялся распаковывать. Когда Александр наконец развернул немилосердно шуршащую бумагу и начал выкладывать содержимое свертка, глаза у Маши расширились в неподдельном изумлении. На стол были последовательно выложены пакетики с чаем, пакетики с кофе и совершенно невероятная вещь – плитка шоколада. При виде такого чуда Маша просто замерла, неверяще глядя на развернутую старлеем шоколадку. По-своему истолковав ее молчание, Свиридов поспешил с разъяснениями:
– Да вы не бойтесь, Марья Андреевна. Все продукты прошли радиологический анализ и полностью безопасны. Это мы из рейда притащили. Там база продуктовая на месте бывшего бомбоубежища была организована. Время такое тогда было, никто не думал, что «жахнет», вот и устроили в неположенном месте. И не смотрите, что шоколад побелел – это от времени, но он вполне пригоден в пищу и очень вкусный. Правда правда.
Отошедшая от первого шока Маша, протянув руку, взяла маленький квадратик и отправила его в рот. От удовольствия пришлось даже зажмуриться. Через некоторое время, когда первые эмоции схлынули, она с негодованием посмотрела на Свиридова:
– Александр, вы все-таки решили сорвать сегодняшнее интервью, не так ли? Сознайтесь! Подумать только, кофе, шоколад! Я не предполагала, что когда-нибудь мне доведется его попробовать, и даже подумать не могла, что он окажется таким волшебным на вкус. Да уж, не зря я отказалась от похода в «Прагу»! Даже в тамошнем меню нет таких диковинок. Хотя шоколад там иногда подают, но стоит он столько, что за эти патроны можно небольшой караван в область снарядить.
– Ну что вы, Мария Андреевна! Что вы, в самом-то деле? Не сердитесь на нас, право! Конечно, решение угостить вас принял я, но я ни на секунду не сомневался, что в этом решении меня поддержат все присутствующие, – одобрительный гул полностью подтвердил слова старлея, – а все потому, что к нам очень редко попадают гостьи, и уж тем более – такие красавицы, как вы. Не угощать же Мельника или начстанции шоколадом. А сейчас как раз тот случай, когда никто не будет против. К тому же это все действительно коварный ход, но направлен он не на то, чтобы сорвать нашу беседу, а совсем наоборот. Это чтобы у вас появилось желание провести такую беседу еще не раз.
– Что ж, убедили. Господа, прошу вашего внимания! – произнося эти слова, Маша встала и окинула всех присутствующих доброжелательным взглядом. – Итак, вы все знаете, что я пишу статью о сталкерах. Признаюсь сразу, поручили мне эту тему без особой надежды на эксклюзивный материал. Как вы понимаете, ситуация на поверхности и люди, которые эту поверхность обследуют, с самого начала представляли большой интерес. Естественно, сталкеры и все, что с ними связано, освещается в нашей газете, начиная с самых первых выпусков. Поначалу в ход шла практически любая информация, и это было нужно читателям, но с течением времени, особенно когда самые необычные факты уже стали достоянием общественности, интерес к теме стал угасать. Скажу больше – сама работа сталкера потеряла малейшую привлекательность. Ближайшие территории давно и тщательно обследованы, поэтому надежды на быстрое обогащение нет. Зато есть риск, и риск немалый. Риск, что тебя съедят твари. Риск, что ты погибнешь под завалами. Риск получить дозу, вернее, даже не риск, а практически гарантия. И все это – ради не особенно ценных, хотя и полезных вещей с поверхности. Между тем профессия сталкера очень важна для Метро, и одна из задач, которые были передо мной поставлены, – это вернуть интерес к вашей работе. Однако сейчас, когда с момента выпуска первого номера прошло много лет, тема сталкеров стала проходной. Было описано практически все, что можно было описать. Брались интервью у всех, у кого только было можно. По этой причине я здесь. Что бы мне хотелось от вас услышать? Это должна быть необычная информация. Нечто такое, о чем еще не писали, о чем обычно не говорят. Что-то такое, о чем молчат сталкеры.
За столом установилось молчание. Все присутствующие перебирали воспоминания и примеряли их под запросы гостьи. Подобрать нечто соответствующее оказалось не такой простой задачей. Первым заговорил Старик, который, видимо, не случайно уселся напротив Маши.
– Товарищ командир, не вели казнить, вели слово молвить! – обратился он к Свиридову, который благосклонно кивнул, после чего Седой продолжил.
– Марья Андреевна, понимаете, какая штука. Вот вы думаете, что мы замолчали, потому как не знаем, о чем рассказать? На самом деле вы не ошиблись с выбором источника для своих литературных изысканий. У каждого, кто сидит за этим столом, есть своя необычная история. Такая история, что не всякий слушатель ее выдержит. А у некоторых таких историй даже и не одна. Другое дело, что рассказывать такое действительно не принято.
К примеру, возьмем вот хотя бы и Беса нашего. Ты как, Бес, не против? Это он сейчас сидит тут веселый и добродушный, но такой он не всегда. Несколько лет назад, когда он и его маленькая сестра жили на станции Новокосино, им довелось пережить налет «людоедов». Ели те товарищи человечину или нет, не знаю, но вот людей воровали регулярно, и в тот раз так вышло, что им попалась его сестра и еще несколько детей. Бес, находившийся во время налета в другом углу станции, в чем был, бросился спасать сестру. А был он в кальсонах и с одним ножом. Похитителей он догнал и сестру с остальными детьми вернул. Только вот одностанчане, которые пошли проверить, что стало с нападавшими, до сих пор при виде Беса бледнеют и норовят сразу исчезнуть. Или вот, например, командир наш. Он ведь моложе большинства своих бойцов, а авторитет у него безоговорочный. Знаете, за что он офицерское звание получил? За то, что двое суток сдерживал обезумевшую стаю волкокрыс, защищая погибших и раненых товарищей. Двое суток, представляте?
– Отставить рассказ про командира, – вступил смущенный старлей.
– Да ладно, Саша, это я так, для примера, уж больно история памятная, но хотел я рассказать про другое – про случай с Маэстро. Как считаете, хорошая идея? – Старлей кивнул, а с разных сторон зазвучали одобрительные возгласы.
– Давай, Старый!
– Хорошая тема!
– Жги, Старик!
– Ну, добро! – получив поддержку, Старик продолжил. – Приключилось это все не так чтобы очень давно. Вернулись мы после длительной «автономки», потрепанные, но, в общем, целые и довольные. Пару дней, как водится, отлеживались пластом, а потом начали потихоньку в люди выходить. Аккурат на третий день прибегает ко мне мальчишка станционный, перепуганный, но очень серьезный, и сообщает следующее. Только что они играли с пацанами в прятки. Так вот, он так хорошо спрятался в одном из закутков станции, что его не заметила пара мутных типов. И мальчишка подслушал их разговор пренеприятного содержания. Мол, собрались залетные «третьяковские» нашего Маэстро на поверхности прихватить и насчет припрятанного добра порасспросить. Даже детишкам на станции известно, что после таких разговоров в метро уже не возвращаются. Дождался наш юный герой, пока отойдут эти товарищи подальше, и, не задерживаясь ни секунды, бросился ко мне.
А с Маэстро мы познакомились несколько лет назад. Я тогда только начинал службу в отряде. Наше подразделение возвращалось из довольно сложного рейда. И уже на подходах к метро мы нарвались на засаду. Несколько человек погибли сразу, нескольких ранили. Все, кто пережил первые секунды нападения, смогли укрыться в ближайшем здании, но оказались заблокированы нападавшими. Как я понимаю, нас специально загнали в ту бетонную коробку, чтобы не портить «снарягу» и не тратить попусту патроны. Ну, чего проще – заблокируй и жди, пока у подопечных фильтры не закончатся. В общем, группа доживала последние часы. Но нам повезло. За всей этой суетой наблюдал сталкер-одиночка. Как только он понял, что происходит, – а он, слава богу, понял – тут же со всех ног бросился к Мельнику. Он принял нас за спартанцев. Мельник быстро разобрался, что к чему, и отправил своих ребят. Нас вытащили тогда. Но вытащили исключительно благодаря тому сталкеру, который вернулся с людьми Мельника и привел их точно туда, куда было нужно. Как вы, наверное, догадались, тем сталкером оказался Маэстро.
Уж как мы его потом в отряд только ни заманивали. Что только ни предлагали, но увы, он отказался вчистую. Говорит – не мое это, да и людей, говорит, я люблю, а на вашей работе их через раз нужно «нейтрализовывать». Слово-то какое подобрал забавное. Но мы с тех пор с ним довольно тесно сошлись. Я имею в виду не столько себя лично, сколько отряд. Маэстро хоть в отряд и не вступил, от разовых заказов не отказывался. Да и на выходы, что попроще, да поближе, иногда нас сопровождал.
Маэстро – он, знаете, Марья Андревна, ну, такой вот… Как бы сказать? Не то чтобы крутой там или что-то такое. Хотя матерый, конечно, дядька, из такой породы людей, для которых время как бы замирает на определенной отметке, например, на отметке сорок, и дальше уже не двигается. Сколько ему точно лет, никто не знал, да и сейчас это тайна, покрытая мраком. Было у него одно обыкновение – примерно раз в месяц он уходил в одиночку на поверхность. Всегда только сам, и кто бы с ним ни просился – не брал. Чего только ни думали про эти его «прогулки» – и что он склад какой-то с патронами нашел, и что он с библиотекарями дружбу водит. Чего только ни трепали. Непростой, в общем, тип. Кто он по профессии был до Катастрофы, мы тогда тоже не знали. Но что мы знали точно, так это то, что он нас вытащил. Вытащил с того практически света, и за это все его странности ему, конечно, списывали.
И вот тут такое – нашего Маэстро собираются на поверхности ограбить и, скорее всего, убить. Я кинулся в расположение, сообщил дежурному о сложившейся ситуации и тут же помчался искать Маэстро. Оказалось, что он еще утром ушел в этот свой одиночный поход. Я попытался заблокировать бандитов, но и они успели уйти. Правда, ушли туннелями – не на поверхность, а к своим. Вероятно, их задача была только в том, чтобы зафиксировать выход Маэстро. Взвод собрался мгновенно. Так же мгновенно согласовали выход. Выдвинулись на поиски. Мы, конечно, странности списывали, но специфика службы… сами понимаете – в общем, примерно, куда он ходит, мы знали, и теперь это было очень кстати.
Разбились на несколько поисковых групп, разделили район на квадраты и ушли в поиск. То, что началось потом… меня до сих пор удивляет. Погода тогда стояла довольно теплая, как раз май месяц, да еще и необычайно жаркий. Как правило, вся живность в такую погоду активизируется максимально. Вот и в этот раз повылазили на поверхность все кому не лень. Нам такая ситуация, естественно, задачу усложнила, и существенно. Поэтому мы не сразу обнаружили странную закономерность. Чем ближе мы к центру района поисков, тем больше там зверья. Однако очень скоро все группы зафиксировали необычное скопление волкокрыс у офисного центра на Новом Арбате, двадцать семь. Так вот, на подходе к этому центру обнаружилась еще одна странность, а точнее сказать, две. Первая – это то, что волкокрысы на нас не реагировали практически. У нас, знаете, привычка из-за дальних выходов появилась – максимально беречь боекомплект. Обычные сталкеры давно бы уже стрелять начали, а мы всегда стараемся, если возможно, зарезать по-тихому. Оно для нас как-то и удобнее, и шума меньше, и боекомплект целее. – Маша при этих так запросто и по-житейски произнесенных словах зябко передернула плечами. – Так вот, подошли мы к ним вплотную, а они – ноль эмоций. И все или на месте замерли и прислушиваются, или потихоньку – шажок за шажком – к этому офисному центру продвигаются. Картина, доложу я вам, та еще. До сих пор не по себе. Двинулись и мы к этому центру, и вот тут-то вторая странность проявилась. Я решил сначала, что мне послышалось, но оказалось, нет – чем ближе мы подходили к этому центру, тем явственнее становилась слышна музыка. Да не просто музыка, а очень красивая и какая-то немного тоскливая, что ли.
Добрались мы к этому центру, а там… от кикимор, волкокрыс и прочей нечисти – не протолкнуться. Идем уже практически по хвостам и лапам. Внутрь решили через окна второго этажа входить. Так как подъезд и окна первого этажа все облеплены просто благодарными слушателями. На окнах второго этажа, правда, несколько демонов обнаружилось, но мы нашли-таки одно свободное и через него проникли внутрь.
Старик прервался, чтобы глотнуть чаю, а Маша, не утерпев, спросила:
– Откуда же эта музыка раздавалась?
– Давайте по порядку, Марья Андреевна, – продолжил с улыбкой Старик. – Сначала мы нашли «третьяковских». Их оказалось четверо, и сидели они на втором этаже, забившись в один из кабинетов. Они так напугались, что наше появление восприняли как манну небесную. Хотя, по правде сказать, с таким количеством мутантов не справилась бы и целая армия, не то что наш скромный взвод. Но «третьяковские» нам сдались без переговоров. Тут же торжественно поклялись, что, если выживут, никогда, ни при каких обстоятельствах и ни за какие деньги не возьмутся делать гадости отряду или друзьям отряда, родственникам членов отряда и даже просто людям, которых им укажет кто-либо из отряда. Да и вообще, они больше никогда никаких гадостей делать не будут. Перевоспитаются и завяжут навсегда. Только чтобы мы их не бросали в этом страшном и неуютном месте. Бандитов заверили, что их не бросят, но попросили все поподробнее рассказать. Выходило, что кто-то дал им информацию, будто Маэстро вскрыл склад с патронами, какую-то старую армейскую «нычку». И, чтобы не палиться, тягает из нее по чуть-чуть патроны. Всплыла где-то старая байка, а проверять эту информацию браткам оказалось лениво, и они решили сразу Маэстро поспрашивать, о чем теперь горько сожалели. На вопрос о том, где Маэстро, нам предложили проследовать в холл здания, что мы чуть погодя и проделали. Перед нашими обалдевшими взглядами предстал огромный холл офисного центра, почти полностью забитый мутантами. Тут в основном присутствовали стигматы, но была и масса других, в том числе и ранее никогда не виденных. А почти в самом центре холла, рядом с давным-давно раздолбанным фонтанчиком, на небольшом помосте стоял рояль.
Рояль, понимаете, белый рояль! А за этим роялем сидел Маэстро и играл. Сначала показалось, что он ничего не видит и не слышит, кроме своей музыки. Но вот он убрал руки от клавиш, и находившиеся метрах в пяти от него зрители тут же сделали несколько мелких шажков к своему кумиру. Маэстро сразу вернулся к игре, вполне обоснованно полагая, что эта аудитория вряд ли поддержит его аплодисментами, а вот критику от такого зала он точно не переживет.
Удивительно, но никто из присутствующих мутантов не проявлял агрессии, пока звучала музыка. Все они, как будто в полусне, раскачивались в такт звучавшей мелодии. Маэстро как раз начал играть какую-то невероятно грустную и в то же время обнадеживающую мелодию. Эта великолепная композиция заставила заслушаться даже меня. Я не без труда справился с наваждением. Встряхнув головой, я растормошил замершего рядом Варана, и мы быстренько привели всех в чувство. Нужно было как-то вытаскивать нашего сумасшедшего пианиста. Военный совет проходил уже под другую, более уверенную и немного бравурную мелодию. Парни предложили несколько вариантов, а командир увязал их в целостный план.
Балки перекрытий, которые дизайнер прошлого посчитал возможным оставить на виду, находились на высоте семи-восьми метров, и их можно было использовать. Бес, обвязанный тросом, добрался до позиции прямо над Маэстро. Да, да, этот вот самый Бес, который тут с нами сидит. Там этот изворотливый товарищ с помощью веревки и троса организовал лифт. Затем, под звуки какого-то задорного марша спустившись вниз, на глазах у изумленной публики пристегнул Маэстро к лифту, а потом вернулся обратно под потолок.
Мы же разделились на три группы. Одна осталась на позиции – наблюдать за Бесом и Маэстро. Другая занялась минированием холла и проходов на второй этаж. Третья же нашла подходящее место для совместной обороны и, нервно посмеиваясь, под следующий жизнеутверждающий шедевр занялась его укреплением. Это оказалась одна из угловых комнат на третьем этаже, максимально удаленная от холла, набитого мутантами. Когда Маэстро заканчивал играть очередную наполненную радостью и надеждой композицию, все было готово.
Не буду утомлять вас деталями дальнейших событий. Скажу только, что, хотя музыка больше не звучала, разыграли мы все как по нотам. Буквально через несколько десятков секунд после подрыва вся компания, включая «третьяковских», забаррикадировалась на третьем этаже. Тем временем на первом этаже и на улице разверзся настоящий ад. Вопли и рычание стояли жуткие. Однако довольно скоро все утихло, и мы благополучно и без потерь вернулись под землю.
Знаете, Марья Андреевна, там, в этом офисном центре, слушая восхитительную музыку, я кое-что понял. Я понял, что человечество все еще живо, и оно будет жить до тех пор, пока среди нас будут такие вот неисправимые чудаки, как Маэстро. Люди, способные ради мечты на все. Это ж надо! Нашел этот рояль. Приводил его в порядок, наверняка не один день. Скрывал это от всех. Как он сказал потом, хотел концерт устроить для друзей. Угу, устроил, блин! Так вот, о чем это я? Ах, да! Понял я также и то, что настоящая красота рождается на пике напряжения. В моменты, когда жизнь человека висит на волоске, он способен создавать настоящие шедевры. Такой прочувствованной исполнителем музыки мне не доводилось слышать ни до, ни после. Ну, и самое главное, Марья Андреевна, – Старик проникновенно взглянул Маше в глаза, – прежде чем браться за реализацию мечты, стоит хорошенько подумать о том, куда бежать, если она все-таки сбудется.
Завершив рассказ, Старик с довольным видом уставился на Машу, ожидая ее комментариев. Маша, оторвавшись от блокнота, в который она записывала услышанное, подняла глаза на рассказчика:
– Да, история необычная. Прежде чем браться за проработку этой темы, я тщательно изучила все доступные публикации. Так вот, ничего подобного мне не встречалось. Великолепно!
В этот момент в помещение заглянул один из дежурных, виденных Машей на входе в расположение отряда.
– Свиридов, тебя майор к себе вызывает, – передал он распоряжение начальства.
– Что там, Семеныч? – подхватился старлей.
– А я почем знаю. Сказал – выдерни мне Свиридова, и всех делов, – резонно ответил помянутый Семеныч.
– Мария Андреевна, я надеюсь, это ненадолго. Вы тут сами определитесь со следующей историей. Хорошо? – спросил поднявшийся уже Свиридов и, услышав утвердительный ответ, скрылся вместе с дежурным.
За столом повисло неловкое молчание, которое, впрочем, не продлилось особенно долго. Бес, занявший стратегически верное положение, воспользовался паузой:
– Мария Андреевна, позвольте, теперь я выступлю в роли рассказчика. Конечно, моя история не обладает такой литературной ценностью, как озвученная Стариком. Однако надеюсь, она по крайней мере развлечет вас, пока командир не вернется. Если будет неинтересно, то вы меня прерывайте нещадно. Договорились? Вот и славно! Ну, а там уж если Вампиру не понравится, он предложит что-нибудь поинтереснее.
– Кому не понравится? – с удивлением спросила Маша.
– Так Вампир – это ж взводный наш Свиридов и есть. Позывной это его, – увидев вопросительный взгляд Маши, Бес, немного смутившись, продолжил. – Вы хотите спросить, почему Вампир, да? Вот Старик уже говорил, что тут у каждого своя история, и не одна, а это такая история, что… в общем, если Вампир, то есть товарищ старший лейтенант, захочет рассказывать, тогда и… сам расскажет, а я про другое лучше вам расскажу. Хорошо? Вот и славно!
Снится мне сон, значит. Пришел я в библиотеку. Что? Нет, не в Ленинскую, а в простую библиотеку. Какую, какую. Да хрен его знает, какую. Просто в библиотеку, и все. На улице, знаете, такая то ли осень ранняя, то ли весна поздняя – снега нет, но зябко. Представляете, снега нет, как на картинках! Ну, так вот, забегаю я в эту библиотеку, а у меня там встреча назначена. Прохожу в один из залов читальных, а там вроде как сталкеры сидят. Лица у некоторых даже знакомые, хотя точно припомнить их не могу, и вроде как пара человек начальства из Полиса, речь задвигают. Ну, я такой только присел на стульчик, а в зал следом за мной женщина заходит.
– Красивая?
– Нет, не очень. Не крокодил, конечно, но что-то общее есть, ага. Ну, так вот, и говорит она человеческим голосом, мол, товарищи дорогие, ваше время в этом зале истекло, переходите в другой. Ну, начальство, понятно, ворчит, но почему-то слушает эту тетку, и мы все переходим в другой зал. Только все расселись, только начальство вспомнило, про что речь толкает, эта тетка снова тут как тут. Заходит такая и опять давай канючить: «У вас и тут время кончилось, переходите в следующий зал».
Тут я, братцы, понимаю: что-то здесь нечисто, потому как опять вся честная компания подрывается и переходит в следующий зал. Теперь я себе место приглядел правильное. Уселся и никого не слушаю – жду, когда библиотекарь зайдет. И точно, только все расселись, заходит она. Довольная и улыбается так нехорошо, многообещающе так улыбается. Только зашла – и сразу, с порога: «Ваше время в этом зале только пять минут, а вообще, лучше сейчас уходите, а то скоро читатели придут».
А я смотрю на нее так внимательно, а сам «ублюдка» перехватил поудобнее и с предохранителя снял. Что значит – какого «ублюдка»? Что значит – раньше в библиотеку с оружием не пускали? Это мой сон или где? В общем, смотрю я так на нее пристально и вдруг вижу – у нее воротник сбился, а из-под него клок бурой шерсти торчит. Тут меня и осенило – она же библиотекарь, понимаете, «библиотекарь», только замаскированный. Я рот раскрываю, чтобы закричать, остальных предупредить… и не могу. Звук не идет. Пытаюсь на спуск давить, палец не слушается. Очнулся весь в холодном поту, с открытой пастью и скрюченными пальцами. Так вот, сон тот в руку оказался.
Через пару дней отправились мы в рейд. Не особенно далеко, нужно сказать. Мы-то по своей специфике обычно в длительные «автономки» уходим, а тут, понимаете, попросили нас коллеги из Ордена подсобить. Им прикрытие для экспедиции понадобилось, а собирались они как раз в Ленинскую библиотеку наведаться. Что-то там секретное в очередной раз найти. Ну, дело, нужно сказать, для них обычное. Они тоже, чуть что, сразу к черту на рога готовы залезть ради человечества. Ну, и кто еще мог согласиться придерживать черта, пока они к нему на рога полезут? Конечно, мы – почетные бэтмены подземелья. В общем, нам предложили, а мы, само собой, от такой чести не отказались. Ну, так вот, снарядилась наша компания на выход – пайка поменьше, а вот боеприпасов побольше. Старику и Коту по РПК (ручной пулемет Калашникова) на группу выдали и боекомплект на полноценную войну, я лично столько патронов за раз и не видел никогда.
Выдвинулись раньше спартанцев. В таком деле ведь как? Нужно, чтобы черт не вертелся, пока к нему на рога лезут, а для этого его лучше не тревожить лишний раз. В нашу задачу как раз и входило обеспечить максимально спокойный выход на позиции, то есть дать актуальную информацию о ситуации на подходах к объекту на этапе выдвижения группы. На этапе экстракции давать такую же информацию и обеспечивать безопасный отход. В случае, если группа будет обнаружена, обеспечить ее огневое прикрытие на выходе из объекта, а при необходимости – отсечь преследование.
Ну, значит, выдвинулись, доложились. Что сказать, спартанцы-то парни тертые – вышли и зашли так, что даже траектория падающего снега не изменилась. А мы что? А мы заняли места согласно купленным билетам и ждем, значит, у моря погоды. Прикрываем, то есть ну а что такое – прикрытие на этом этапе? Они там, значит, шустрят, а мы, значит, сидим на месте и никого не пропускаем. Только никто особо к библиотеке-то и не рвется. Кто ж туда в здравом уме полезет? Там же библиотекари-очаровашки с распростертыми объятьями всех на ужин так и ждут. В общем, никто, кроме отморозков из Ордена, туда и не суется. Из всех событий – только стая волкокрыс на пределе видимости прошла куда-то по своим делам. Но в сторону библиотеки они даже и не посмотрели. В общем, сидим мы, наслаждаемся спокойной обстановкой, как вдруг в библиотеке начался такой галдеж и лай, что нам завидно стало. Вон как коллеги весело время проводят, не то что мы. Ну, и отправил нас Александр Константинович посмотреть, что там к чему и не нужно ли уточнить партитуру нашей кадрили. Подошли мы поближе, глядим, а там… мать честная – эпическое сражение развернулось. Битва при Фермопилах почти. Почему почти? Так потому, что спартанцев не видать. А сошлись там в неравной схватке библиотекари, будь они неладны, и странные, доселе невиданные мутанты. Мы-то только согласованные подходы для группы контролировали, а попасть в здание можно еще черт знает в скольких местах. Особенно если ты не человек, а мутант.
Ну, так вот, мутанты эти – человекообразные, похожие чем-то на библиотекарей, но другие. Сами серые, и шерсти на них не особо много, так, кое-где клочьями проросла. Глазищи красные, большие, и мешки под глазами такие, что с нашего наблюдательного пункта невооруженным глазом видны. Клыки торчат из верхней челюсти вниз, как у тигров саблезубых. Лапы здоровые, а на лапах – когти в палец длиной. В общем, вид такой, что ночью приснится, без топора не отмахаешься, впрочем, от таких красавцев и с топором вряд ли получится. Причем библиотекарей набежало – немерено. Да вот только этих, новых, еще больше. Один библиотекарь таких двоих стоит, но пока он двоих, его третий в оборот берет. А в таком деле оно – как в том анекдоте про боксера. Знаете, может – «А третьего? – А третьего у меня день рождения».
– Отставить анекдот про боксера, – незаметно вернувшийся Свиридов остановил рассказ подчиненного. – Бес, тебе ж сказали – необычную историю нужно. А ты что? Кому интересно про стычку библиотекарей с какими-то читателями слушать. Вот про Маэстро – это да, это Старик правильно рассказал. А ты что? Кругом апокалипсис, а тебе все хихоньки. В общем, есть у нас еще одна история достойная – про Ангину, девушку-сталкера. Как считаете, парни? – Со всех сторон тут же послышался одобрительный гул, даже надувшийся было Бес согласно закивал и заулыбался каким-то своим воспоминаниям. – Ну вот, и я думаю, что эта история будет более подходящей. Рассказывать ее будет один из непосредственных участников событий. Подсаживайся поближе, Шмель.
Упомянутый парень из группы Кота пересел на место Беса и, отхлебнув порядочно остывшего чая, нарочито неторопливым манером начал рассказ:
– Случилась эта история совсем недавно. Как раз перед последним выходом. Появился у нас в расположении один из руководителей Полиса и начал агитировать за внеплановый выход. За подработку, значит. Ну, нам-то что? Нам главное, чтоб командир не против был, а так-то мы завсегда готовы. Как Бес правильно сказал, к черту на рога переться или черта этого попридержать – самая наша работа и есть. Так мы командира и спрашиваем, а он нам в ответ…
Маша внимательно выслушала и эту историю, тщательно все записывая в свой блокнотик. Потом был невероятно вкусный обед из двух блюд и какого-то совершенно чудесного десерта. Потом были еще истории. Потом уставшую Машу Свиридов чуть было не провел сразу домой, но они вовремя вспомнили о просьбе майора Громова. Старлей доставил гостью к начальству, а сам остался ждать вместе с дежурившим Семенычем.
На тихий Машин стук в дверь сразу раздался зычный голос майора:
– Войдите! А, это вы, Марья Андреевна. Ну, присаживайтесь и рассказывайте, как прошел день?
– О! Это был один из самых замечательных дней в моей жизни! Меня накормили массой вкусностей и рассказали несколько увлекательных и необычных историй. Я уверена – статья, которая появится в результате сегодняшней работы, будет воспринята на ура, – отрапортовала Маша.
– Рад, что вам у нас понравилось. Думаю, и вы ребятам приглянулись. Особенно «взводному». Уверен, что Свиридов вас где-нибудь в дежурке дожидается. Не так ли, Марья Андреевна? – спросил майор, добродушно улыбаясь.
– Да, вы правы! – ответила слегка порозовевшая Маша.
– Ну, вот и славно, значит, за ваш путь домой можно не переживать. Давайте теперь немного поговорим о статье. Расскажите мне, пожалуйста, какие именно истории вы планируете использовать, – попросил майор.
– Да, конечно. Я еще не пришла к окончательному решению, но девяносто девять процентов, что это будет история про Маэстро. Уж очень она необычная и забавная, – сказала Маша с легкой улыбкой.
– Хм. Неплохой выбор, и ребята – молодцы, что вам ее рассказали. Как будет готова статья, вы уж не забудьте принести мне на одобрение, перед тем как отдавать в печать. Не думаю, что потребуются правки, но порядок лучше соблюсти. Хорошо? – попросил Громов.
– Да, обязательно, – тут же согласилась Маша.
– И вот еще, Маша… я бы хотел добавить кое-что. Не знаю, насколько нужны вам мои советы, но уж простите старика. Вам поведали немало интересного, но сложные и важные для бойцов вещи они смогут рассказать только человеку, которого будут знать. Поэтому, если вы хотите получить нечто нестандартное, вам нужно будет провести со сталкерами больше времени. Возможно, подружиться с кем-то из них, и тогда в разговорах начнут всплывать действительно удивительные вещи. Хотя вы, как журналистка, все это знаете и без моих советов, – в некотором сомнении добавил Громов.
– Большое спасибо за совет, товарищ майор! Буду рада им воспользоваться и обязательно налажу дружеские отношения с ребятами! – ответила с улыбкой Маша.
В кабинете повисла пауза. Казалось, Громов хочет еще о чем-то поговорить, но сомневается. В другой раз Маша обязательно зацепилась бы за эту недосказанность и попыталась разговорить майора, но сейчас ее мысли были заняты симпатичным старлеем, и нужные вопросы не были заданы.
– Надеюсь, вы смогли получить то, на что рассчитывали, Марья Андреевна. Успехов вам в вашем нелегком деле. Не буду вас больше задерживать, – майор наконец прервал затянувшуюся тишину.
– Да, Валентин Евгеньевич. Спасибо еще раз за совет. Всего вам хорошего, и надеюсь, до свидания! – Маша попрощалась и вышла из кабинета.
А оставшийся в одиночестве Громов думал о том, что он так и не рассказал журналистке.
Майор с удивлением впервые поймал себя на желании поделиться этой историей с непричастным человеком. Есть вещи, о которых даже матерые сталкеры не говорят. Кто же захочет говорить о том, что считает по-настоящему страшным? Что может быть страшным для сталкеров, для людей, постоянно имеющих дело с опасностями нового мира? Можно подумать, что это мутанты, холод или радиация, и возможно, для кого-то это действительно так. Но для Громова самым страшным наверху были дети. Нет, не те малютки, которые бегают по жилым станциям, а те, кто так и остался там, наверху. Работа сталкера заключается в том, чтобы находить пригодные для использования вещи или продукты. Иногда бывает так, что они проводят разведку в детских учреждениях. Мало кто из побывавших на таком «выходе» рассказывал потом подробности, а говоря по правде, майору не доводилось слышать ни одной такой истории.
Громов в сотый, а может быть, уже в тысячный раз вспомнил тот рейд в детскую больницу. Вспомнил лицо Даньки, сорвавшего маску противогаза и напевавшего колыбельную охапке детских костей. Данил тогда сломался. Близкий друг, с которым вместе прошли сложнейшие испытания, сидел на полу и, размазывая слезы по лицу, обнимал то, что когда-то было маленькими детьми. Когда они зашли в столовую, и он увидел, сколько их так и осталось там навсегда, он, тренированный боец, выходивший из всех драк и боев победителем, не выдержал. Данил начал разговаривать с ними. Утешать, успокаивать, а потом снял маску, сгреб костей, сколько смог, и запел колыбельную. Майор, как будто наяву, услышал голос друга, сипло выводивший: «Спи, моя радость, усни, в небе погасли огни…» Он бы умер, но тренированные бойцы не могли позволить так погибнуть товарищу. Его скрутили, вкололи транквилизатор и утащили обратно подземлю. Тогда Данил выжил, но вот потом… потом он погас. Он какое-то время еще жил, хотя правильнее сказать, существовал, но продлилось это недолго. Данил не смог пережить того, что увидел в той столовой. Это очень тяжелое испытание для мужчины, для воина – осознать, что ты не смог защитить самое дорогое. Громов не знал, как справляются другие, но он точно знал, что помогло ему. Для майора это стало ценой, но ценой, уплаченной не только за ошибки. В сознании майора эти детские жизни стали жертвой. Платой за дарованный человечеству и лично ему, майору Громову, шанс все исправить. Людям дана еще одна возможность, и стоила она так дорого, что он не имеет права… Слышите, Маша?! Мы не имеем права сдаваться! Мы должны этим детям, обязаны перед ними. Они погибли, но мы живы, и наш долг сделать все, чтобы их жертва не была напрасной!
Майор поднял глаза на пустое кресло перед ним и вдруг вспомнил, что он один в кабинете. Тяжело выдохнув и утерев выступивший на лбу пот, Громов откинулся на спинку стула. Что ж, когда-нибудь он, может быть, расскажет Маше эту историю, а пока… А пока он должен проследить, чтобы человечество не упустило свой, вероятно, последний и так дорого доставшийся шанс.

Юрий Уленгов
Из двух зол

– Фу, черт, – тяжело дыша, Шуруп привалился к постаменту памятника и попытался отдышаться, вытирая панорамное стекло противогаза. В этот раз ходка вышла не самой удачной. Ну, вернее, как? С хабаром все нормально получилось, а вот с возвращением – не очень. И черт его дернул в ту сторону пойти!
«Китайская стена», как жители называли изогнутую дугой длинную девятиэтажку, расположилась на самом краю обжитой «тепловозовцами» территории и считалась местом опасным. С одной стороны дома раскинулся превратившийся в настоящий лес парк института культуры, кишащий живностью. А с другой… С другой стороны, в опасной близости, то и дело подчеркивавшейся треском дозиметра, были руины железнодорожного вокзала. Вокзал соседствовал с одним из немногих действовавших в городе заводов, имени Пархоменко, и прилетело туда точечно, но очень неслабо.
Шуруп часто думал о том, что только перестроечная разруха, практически уничтожившая производство и обрекшая на безработицу тысячи работяг, дала шанс выжить хоть кому-то. Работай промышленность так, как раньше – город превратился бы в одно большое озеро оплавленного щебня и бетона от поселка Юбилейного на юге до станицы Луганской на востоке. Впрочем, и без того хватило.
Патронный завод, авиаремонтный, засекреченный по самое не могу «сотый», пахавший на оборонку – сосредоточенные в одном месте стратегические предприятия предопределили судьбу окраин. Несмотря на то что последние десять лет предприятия эти работали едва ли на пять процентов былой мощности. Район автовокзала, по словам «восточников», превратился в одну большую воронку. Да и южным кварталам досталось неслабо. Возвышенность, высокие здания, поле за ними – по югу ударная волна с двух сторон прошлась, от аэропорта и от промзоны.
А вот их «Лугансктепловозу» повезло. То ли там  кто-то ошибся, то ли разворованный и растащенный тепловозостроительный завод, цеха которого давно выкупили частные фирмочки, не сочли целью стратегического значения – только сюда не упало ничего. Да и низина поспособствовала. Чистое везение. А еще больше повезло самому Шурупу – тогда еще просто Пашке, привезшему на велике «тормозок» отцу.
На завывшую сирену поначалу никто не обратил внимания. Только выругался кто-то, мол, опять дурью маются. Люди зашевелились, лишь когда в цех влетел мастер с перекошенным от ужаса лицом и, срывая голос, проорал, чтобы все спускались в убежище. И то никто не воспринял угрозу всерьез. Когда земля затряслась и раздался дикий грохот, а свет, мигнув, погас, люди, укрывшиеся в заводском бомбоубежище, начали что-то понимать. А когда Пашка спросил у отца, что теперь будет с мамой, он впервые в жизни увидел, как старый технарь плачет.
Шуруп мотнул головой, отгоняя воспоминания. Скоро начнет темнеть, и на охоту выйдут ночные хищники. А ему еще через речку перебираться и до цехов идти.
В «Китайскую стену» Шуруп забрался случайно. Он шуровал на СТО, когда заметил целые стекла на третьем этаже. Целые стекла означали, что квартира внутри не пострадала. А это, в свою очередь, значило, что там есть чем поживиться.
Вот в этой квартире ему и пришлось просидеть почти три часа, судорожно сжимая в руках автомат и слушая, как что-то кряхтит и топает на лестнице. Не радовал ни десяток лампочек, обнаруженных в кладовой, ни три килограммовых пакета гречки в вакуумной упаковке. Он думал только о том, что еще немного – и он не успеет в седьмую больницу. А успеть туда очень надо. Слишком многое от этого зависит.
В больницу он попал. И даже нашел там то, что было нужно. Но время было упущено, и вернуться до темноты он не успевал. И раньше-то от переезда до «тепловоза» пилить с полчаса быстрым шагом нужно было, а сейчас – так все два. Если ничего не случится по дороге.
Отдышавшись, Шуруп встал и направился дальше. Еще немного – и он на месте. Вон уже крыши цехов виднеются. Только через реку перебраться.
Река Лугань, пренебрежительно именуемая местными Луганкой, будто решила отомстить за это пренебрежение. Где-то выше по течению рвануло плотину, и из невзрачного ручейка Луганка превратилась в бурлящий поток, стремительно несущий свои темно-зеленые воды в Северский Донец. Сюда десятилетиями сливали отходы раскиданные по берегам фабрики предприятия. Но если раньше мутная вода лишь вызывала отвращение, то сейчас она стала опасной. То и дело в воде мелькали крупные белесые спины. Знакомиться с их обладателями Шурупу не хотелось.
Стараясь ступать как можно аккуратнее, Шуруп шел по краю обрушенного моста. Рвануть мост пришлось самостоятельно, когда одуревшие от постоянных набегов мутантов соседи решили устроить небольшой передел. И если бы не военные, пришедшие еще тогда, двадцать лет назад, из части на «Городке» тремя бэтээрами и двумя кунгами, в которых жались, неуверенно тиская автоматы, зеленые срочники, – передел бы удался.
А так – несколько очередей из ПКТ, демонтированных с броневиков и установленных в укрепленных дотах на втором этаже цеха, отбили у соседей интерес к убежищу под «Лугансктепловозом» раз и навсегда. Правда, если бы люди, пришедшие с развалин центра, знали, что на те очереди были потрачены едва ли не последние патроны, – кто может сказать, как обернулась бы ситуация?
Тогда-то вояки и настояли на том, чтобы разрушить мост. После недолгих прений их поддержали. Толку от автомоста, если ездить все равно некуда? А пешком… Пешком всюду перебраться можно.
Шуруп нагнулся, держась за перекладину металлоконструкции, и пошарил под полотном у провала. Постороннему вряд ли пришло бы в голову что-то искать там, потоптался бы – да и ушел. А вот Шуруп быстро нашел крюк с наваренной на него перекладиной, от которой в мутную воду уходили два металлических троса. Напрягшись, сталкер снял его со скобы и потянул вверх.
Из воды показалась нехитрая конструкция перехода. Изо всех сил натянув тросы, Шуруп налег всем телом и накинул крюк на подготовленную скобу. Над рекой, параллельно друг другу, натянулись два троса. Один – под ногами, второй – на уровне груди. Закинув автомат за спину, сталкер аккуратно ступил на шаткую переправу, взявшись за верхний трос руками в перчатках.
Тросы раскачивались, и приходилось делать совсем маленькие шаги. В противном случае амплитуда колебаний увеличивалась, и слететь в воду было как два пальца… об асфальт. Поэтому на то, чтобы преодолеть двадцать метров провала, Шуруп потратил не меньше десяти минут, в течение которых он был беспомощнее, чем когда-либо. Но времени на то, чтобы делать крюк и обходить завод с другой стороны, где переправиться было проще, не оставалось.
Добравшись до «своей» половины моста, сталкер секунду постоял, наслаждаясь твердостью и незыблемостью бетона под ногами, потом отстегнул крюк с этой стороны и аккуратно поместил его под мост. Тросы ослабли, погрузились в воду, и вот со стороны уже и предположить нельзя, что тут можно как-то переправиться.
Сбросив автомат с плеча, сталкер устремился вперед, не забывая оглядываться по сторонам. Территория уже своя, но бдительности терять не стоит. Мало ли.
У входа в цех ему даже не пришлось стучать. Тяжелая железная дверь скрипнула и открылась внутрь. Ну да, сегодня смена Витьки-Звонаря. Тот службу тащит как следует. Наверняка за ним следили, еще когда он на мосту в канатоходца играл. Страховали. На душе даже как-то потеплело сразу.
– Здоров, Шуруп! Как сходил? Целый? – глухо раздалось из-под противогаза невысокого бойца. Витька был одним из немногих выживших срочников. Много ребят полегло за двадцать-то лет. То зверье, то люди. Хотя вопрос еще, кого большим зверьем считать.
– Нормально всё, Вить, спасибо, – так же неразборчиво ответил сталкер.
– Спокойно в городе? – Сталкер только кивнул. Ну да. Если за ходку ни разу стрелять не пришлось – значит, спокойно. Нормально, в общем.
Шуруп добрался до первой гермы, ведущей на лестничную площадку, и отстучал условный код. Колесо крутнулось, дверь приоткрылась. Заходить сталкер не спешил. Он знал, что из темноты на него сейчас смотрит зрачок автоматного ствола, а боец, стоящий на часах, определяет – тот ли пришедший, за кого себя выдает. Благодаря панорамному стеклу противогаза проблем с опознанием не возникло. Как выкручиваются парни, которые ходят в стандартных резиновых «намордниках», сталкер не знал. Да и знать не хотел особо.
Дверь открылась шире, и он смог пройти внутрь. Кивнул на приветствие и тяжело спустился по ржавым металлическим ступенькам на несколько пролетов, добравшись до основной гермы. Там процедура с опознанием повторилась, и сталкер наконец смог расслабиться.
Войдя в шлюзовую камеру, он положил рюкзак и автомат в выдвинувшийся металлический ящик и едва ли не с наслаждением встретил ударившие в тело тугие струи холодной воды. Закончив процедуру дезактивации, сталкер скинул ОЗК и, в чем мать родила, проскочил вторую дверь, нырнув в пристроенную тут же душевую. С наслаждением вымылся под горячей водой, снял с крючка самолично повешенную туда перед выходом холщовую сумку с «домашней» одеждой. Натянул вылинявший камуфляж и направился в каморку дезактиваторов.
– Привет, мужики! – он толкнул дверь с улыбкой, которая тут же погасла. На смене, помимо Илюхи Фокина, улыбчивого молодого парня, был Кастет – коллега Шурупа, один из немногих сталкеров убежища.
– И тебе не хворать, – проскрипел тот.
С Кастетом у Шурупа отношения были не очень. Тот был года на три старше. До войны он был практикантом, постигавшим на заводе секреты слесарского ремесла. После Кастет, как и Шуруп, стал одним из немногих, кто ходил на поверхность. Вернее, не так. Ходили многие. А вот возвращались единицы. Кастет был завистливым и тщеславным, и то, что Шуруп, считавшийся главным сталкером, занимал более высокое место в здешней пищевой цепочке, его не устраивало. Но вместо того, чтобы доказывать свою нужность и полезность, Кастет предпочитал пакостить и интриговать. Потому и любил Шуруп ходить в одиночку, а не с группой. Чего хорошего – иметь на поверхности человека, готового в любой момент тебя подставить? Однако о периодически возникающих конфликтах руководству Шуруп не докладывал. И так сталкеров мало. А если Кастета отстранят – и без того жидкий ручеек полезных вещей, текущий через них в убежище, станет еще меньше.
– Это чего? – Кастет ткнул пальцем в полиэтиленовый пакет, извлеченный из рюкзака. Сталкер скрипнул зубами.
– Это то, Костя, за что я тебе зубы выбью когда-нибудь. Понял? Опять в вещах моих роешься?
– Я по инструкции обязан удостовериться, что ты, – Кастет подчеркнул местоимение, – не пронес в убежище ничего опасного. Мало нам будто было болячки этой. Еще не факт, что ты сам заразу не подхватил от слюнтяйки своей мелк…
Договорить Кастет не успел. Шуруп рванулся вперед, схватил его за горло и с грохотом припечатал спиной об железный шкафчик.
– Я тебя, сука, последний раз предупреждаю: еще раз хавальник откроешь свой – зубы выплюнешь. Понял? И не посмотрю, что ты сталкер. Я у тебя экзамен принимал – я тебя и переаттестую. Усек?
Кастет лишь что-то прохрипел.
– Эй-эй, мужики! Вы чего? – опомнившийся Фокин вскочил с табуретки, но разнимать здоровых сталкеров не решился. – Успокойтесь вы! Брек!
– Нормально все, – выдавил Шуруп, отпустив побледневшего Кастета. – Николаич у себя?
– У себя, ага, – закивал головой Илюха. – Спрашивал тебя, беспокоился.
– Понял. Спасибо, – проходя мимо стола, Шуруп задержался, прежде чем забрать вещи. – Тут все? Готово? – посмотрел он на Фокина, начисто игнорируя присутствие Кастета.
– Да, все нормально, можешь забирать.
Засунув пакет в рюкзак, сталкер вышел из каморки.
– Инструкция, мля… Ты бы наверху так инструкции выполнял. Урр-род, – вполголоса бормотал сталкер.
Прежде чем зайти к Ивану Николаевичу, старосте убежища, Шуруп заглянул к себе в каморку. Плотно прикрыл дверь, достал тот самый пакет и засунул его под кровать. Вышел, запер дверь за собой и направился к старосте.
– О, Паша. Ну, вернулся, слава богу! – староста, корпевший над какими-то бумагами, встал и раскинул руки, будто для объятий.
– Здравствуйте, Иван Николаевич, – сухо поздоровался сталкер. – Присяду? Устал.
– Садись, конечно, Паша. Ну что, как сходил?
– Нормально сходил. Нашел аккумуляторы. Много. Можно будет с группой в следующий раз выдвинуться, забрать. Люди еще нужны будут и лодка, чтоб не таскать по переправе.
– Это хорошо. Людей найдем, не проблема. Когда идти думаешь?
– Не знаю. На днях, – Шуруп внимательно изучал носки ботинок.
– Паш… – замялся староста. Видно было, что разговаривать со сталкером ему неудобно. Он помолчал секунду, а потом, решившись, продолжил – как в воду прыгнул. – Паш, ну пойми! Ну, нельзя было по-другому! Нельзя! Все оставшиеся двести жизней на кон поставлены были! Мы двадцать лет тут валандаемся. Для чего? Чтобы вот так вот, глупо… Да и ты видишь, как получилось-то? Ушли же они…
– Иван Николаевич. А если бы там ваша внучка была? – Шуруп впервые поднял голову и взглянул в глаза старосте. – Что бы вы тогда делали, а? Молчите… «Ушли». А куда они ушли? Куда тут вообще можно идти? К кошакам на прокорм? Или помирать от голода и радиации? Ушли… Да, Николаич. Ушли. А могли бы жить. Но вам же тяжело было подождать, – сталкер махнул рукой. – Пойду я.
– Паш, постой, – уже в спину раздался тихий голос. Сталкер повернулся к старосте.
– Ты там, наверху, ничего не видел? Никаких следов? – голос старосты дрогнул.
– Нет.
Шуруп резко вышел из каморки, изо всех сил стараясь не хлопнуть дверью.

* * * 

В первый раз болезнь проявилась три недели назад. Заболел мальчонка, сын Колотовских. Парень был бойкий, хоть худой и бледный – как и все, кто родился после войны. Темные пятна на руках появились. Сначала думали, что в плесень влез где-то. Отправили в медпункт. Оказалось – не плесень. А вот что это было – никто сказать не мог.
Врачи в убежище под «Лугансктепловозом» попали из районной больницы, что находилась аккурат напротив завода, на другом берегу Луганки. Бомбарь у них был совсем аховый, вода сочилась, герма не работала. Растащили там все на фиг, как и везде в больницах государственных. А что не растащили – то само сгнило и износилось без ухода. Строилось-то когда? В общем, тех, кто выжил – вояки забрали. Они тогда еще в рейды регулярно катались. Так у убежища появился свой медперсонал. Несколько медсестер, хирург – целый заведующий отделением, два терапевта и патологоанатом выжили благодаря Льву Георгиевичу – профессору-инфекционисту. По-настоящему умному мужику, который и возглавил новообразованное медицинское отделение. Выволокли из больницы, что могли, и устроили лазарет в дальнем углу. Потом, когда закончились работы по прокладке ходов к соседним убежищам, что были под каждым цехом, лазарет откочевал подальше. В целом, можно сказать, что у «тепловозовцев» была медицина. Только вот когда Андрюшку Колотовского к медицине той отправили – они только развели руками. Не плесень. И вообще – непонятно, что это. Нечто, «тепловозовской» науке неизвестное.
Потом пятнами пошли родители Андрюшки. Ирония судьбы. Мать его как раз медсестрой была. А отец – Седой. Тридцатилетний старик, как шутили над ним в убежище, один из сталкеров Шурупа. Началась паника. Когда еще трое перекочевали из своих каморок в лазарет, Андрюшка умер. Алена, мать Андрюшки, вынести этого не смогла и ночью вскрыла себе вены скальпелем. Седого пришлось успокаивать. А потом один из успокаивавших его сталкеров издали показал Шурупу руку в пятнах, простился и ушел на поверхность, не желая загибаться в лазарете. К тому моменту заболевших было уже под тридцать, а умерли пятеро. Осунувшийся Лев Георгиевич только разводил руками. Он, единственный из персонала, добровольно остался с больными. Остальные отсидели положенный карантин и переместились в убежище.
Шуруп, Кастет и четверо оставшихся сталкеров днями напролет рыскали по окрестным больницам в поисках препаратов, затребованных инфекционистом. Только все без толку. Лев Георгиевич весь почернел. Одной из причин этого было огромное темное пятно, закрывавшее половину лица. Сам Шуруп ходил злой, дерганый, срывался на всех по поводу и без повода. Его Вероника переселилась в лазарет следом за Андрюшкой. Восьмилетняя девочка никак не могла понять, почему она не может остаться с дядей Пашей, и плакала, когда два солдата, затянутые в ОЗК и противогазы, уводили ее в лазарет. Все пять дней в карантине Шуруп просидел, уставившись в угол. Когда карантин закончился – ушел на поверхность. А когда вернулся – в убежище уже приняли решение.
– Вы понимаете, что этого делать нельзя? – впервые в жизни Шуруп орал на старосту. – Это наши люди! Люди! А вы их собираетесь…
– Паша, тихо, тихо. Не горячись, – Иван Николаевич выставил перед собой руки, будто пытаясь успокоить сталкера. На деле же он просто испугался, когда, отшвырнув в сторону попытавшегося преградить ему путь солдата, Шуруп ворвался в его кабинет.
– Паша, я обо всем поговорил со Львом Георгиевичем. Он все понимает и говорит, что выход найти ему не удается. Он не знает, что это за болезнь, Паша. Мы не можем так рисковать, пойми!
– Вы собираетесь убить живых людей! Просто так – взять и убить восемнадцать человек…
– Семнадцать, – поправил его староста.
– Кто?! – Шурупу будто с размаху заехали под дых. Он внимательно посмотрел в глаза старосте, боясь увидеть там ответ.
– С Вероникой все в порядке, – староста понял, какую глупость сморозил, и поправился. – Ну, насколько может быть в порядке.
– Николаич, родной! Ну, подожди! Прошу тебя! Пару дней подожди! – казалось, сталкер готов упасть на колени.
– Чего ждать, Паша? – в голосе старосты лязгнула сталь. – Лев Георгиевич говорит, что с тем, что у него есть, он даже диагноз поставить не может, не то что вылечить их! И себя тоже, между прочим. Он говорит, что нужное ему оборудование было только в областной больнице. Ты понимаешь, что это значит? Да с тем же успехом оно может быть на Луне! Для нас это одинаково далеко. Это другой край города! Да еще и возле аэропорта. Ты сам знаешь, что «восточные» говорят про автовокзал, а больница – еще дальше.
– Но не про больницу же говорят! Я пойду! Я дойду туда и вернусь! И принесу все что нужно! Сам пойду, сам!
– Прекрати истерику! – Иван Николаевич грохнул кулаком по столу. – Не дойдешь ты туда. Даже если знать точно, что там все в порядке, – не дойдешь! Понимаешь ты это или нет?! – сменив тон, староста продолжил.
– Они ничего не почувствуют. Я все обсудил со Львом. Он что-то добавит им в еду завтра утром. И все. Они просто уснут. А потом… Потом проведем дезинфекцию.
– Люди вам этого не простят, – мертвым голосом проговорил Шуруп.
– Люди сами все решили, Паша. Пока тебя не было – было общее собрание. Твой голос бы ничего не поменял, – староста вышел из-за стола, подошел к сталкеру и обнял его за плечи. – Крепись, Павел.
– Да пошел ты! – Шуруп сбросил его руки, пинком распахнул дверь и выскочил из комнаты.
У себя в каморке он открыл шкаф, достал бутылку и, свернув пробку, опрокинул ее над кружкой. Золотистый французский коньяк многолетней выдержки, хранившийся для особого случая, с бульканьем лился в мятую алюминиевую кружку. По каморке разлился сладковатый аромат, но Шуруп его не слышал. Большими, жадными глотками осушив кружку, он, в чем был, упал на кровать, чтобы забыться тяжелым сном.
Утром группа зачистки, с самодельными огнеметами наперевес, упакованная в смоченные водой ОЗК, вошла в лазарет и в растерянности остановилась. Помещение было пустым.

* * * 

Часы на руке тихо запищали, и сталкер рывком сел на кровати. Выключил будильник, помотал головой, сбрасывая остатки сна, и прислушался.
Убежище спало. Дотянувшись до фляжки, Шуруп сделал несколько глотков воды, смачивая пересохшее за время сна горло, и принялся собираться.
Осторожно, стараясь не шуметь, достал из-под кровати станковый рюкзак. Из него на кровать последовательно были выложены запасной ОЗК, потрепанный АКСУ с тремя магазинами увеличенной емкости, противогаз с набором фильтров и аптечка.
Сталкерское снаряжение по возвращении в обязательном порядке сдавалось для дезактивации, оружие хранилось в оружейке. Шурупу такой подход не нравился давно, и постепенно в его комнате собрался полный запасной комплект всего, что было необходимо для выживания на поверхности.
Сталкер внимательно посмотрел на оружие, будто что-то взвешивая. Вздохнул и продолжил сборы.
Из-под кровати появился тщательно запаянный белый пакет. Шуруп осмотрел его и аккуратно положил в рюкзак. Затянул лямки, прикрутил снаружи ОЗК, надел рюкзак на одно плечо и, взяв в руки оружие, тихо выскользнул из комнаты.
До нужного места было совсем недалеко – по меркам старого мира. По меркам сталкера, пытающегося ускользнуть незамеченным – путь был неблизкий. Он тихо ступал, мягко перекатываясь с пятки на носок, замирая и прислушиваясь.
Двадцать лет назад убежище было небольшим. Для восьмидесяти с лишним человек, успевших укрыться здесь, – и вовсе маленьким. Хотя рассчитано оно было на большее количество народу, на запертых под землей серые бетонные стены давили нестерпимо. Это потом уже началась подземная одиссея – искали входы, заложенные кирпичом, ставили временные шлюзы, проламывали проходы и шли дальше.
Когда-то все убежища завода были соединены в единую цепь. После приватизации новые хозяева постарались максимально отгородиться от соседей. Кто – кирпичом, а кто и бетоном. При этом использовать по назначению доставшуюся подземную жилплощадь они не собирались. Да и кто тогда мог подумать, что придется? Фильтры не менялись, генераторы и насосные станции, подававшие воду из скважин, вытаскивались на поверхность и продавались, гермодвери резали на металлолом. Пробившись в одно из подземных помещений, они нашли пятнадцать трупов. Люди спустились под землю, надеясь укрыться. Только им никто не объяснил, что без надежной защиты гермодверей и рабочей вентиляции под землей ничуть не безопаснее, чем снаружи.
Подземелье долго очищали, прежде чем присоединить к остальным. Но жить тут все равно никто не хотел. Потому здесь обустроили ферму. Подвесные грядки в несколько рядов, пол, покрытый грунтом, и лампы дневного света. Соляры для генераторов было много – целый состав цистерн навеки замер в ста метрах от завода, и потому на освещении фермы не экономили. Само собой, что лампы не могли заменить солнечный свет, но какой-то урожай ферма давала. С едой было бы намного хуже, если бы не счастливый случай.
Одно из убежищ, к которому вскоре пробились заводские, предприимчивые коммерсанты превратили в склад. Десятки тонн муки и круп в мешках, сложенных штабелями, отогнали начинающий уже маячить вдалеке призрак голодной смерти. Ели не от пуза, но голодающих в убежище не было.
А вот и дальнее помещение, приспособленное под лазарет. Здесь еще воняло гарью, а стены были закопчены – следы огнеметов дезинсекторов. Шуруп вздохнул. Открыл неприметную дверку за стеллажами, закрыл ее за собой. Встал на стул, снял плиту фальшпотолка, отложил ее в сторону и принялся облачаться. Отстегнул от рюкзака защитный костюм, напялил свиное рыло противогаза, проверил фильтры и, закинув автомат за спину, начал подъем.
Металлические скобы, вмурованные в стену резервного вентиляционного ствола, холодили руки даже сквозь перчатки. Десять метров – высота немаленькая. Шуруп успел основательно запыхаться, пока добрался до верха. Раскорячившись в тесном стволе, он уперся спиной в противоположную стену, нащупал крышку люка и крутанул запорное колесо. В запасную шахту предполагалось ставить дополнительную вентиляцию, а до того момента она была надежно закрыта. Об этом лазе не знал, наверное, никто. А Шурупу в детстве было скучно сидеть на одном месте. Вот он и нашел.
Через минуту он уже закрывал крышку люка, настороженно озираясь по сторонам. На поверхности царила ночь.
Сталкер протер стекло противогаза, поправил рюкзак и замер, прислушиваясь. Тихо. Хорошо. Он поудобнее перехватил автомат и аккуратно, стараясь не наткнуться в темноте на кусок железа или бетона, двинулся вглубь завода.
С учетом того, что перебраться через Луганку обычным путем скрытно не получится, Шурупу предстояло пересечь заброшенную территорию завода, а там у него уже было два варианта – либо продолжать двигаться по этой стороне, либо перебираться на тот берег по остаткам железнодорожного моста, а потом снова переправляться через речку. С точки зрения трудозатрат этот путь проигрывал, а вот на деле… Если идти по берегу – предстоит пробираться через частный сектор. Трупы одноэтажных домов, жмущиеся друг к другу, глядящие на путника темными зрачками выбитых окон, и днем могли нагнать жути, а уж ночью – и подавно. Кроме того, в лабиринтах узких улочек не оставалось пространства для маневра, да и обзор был сильно так себе. Так что выбирать особо не приходилось. Перебравшись через мост, он будет идти по «железке», на безопасном расстоянии как от заброшенных цехов завода имени Ленина слева, так и от небольшого количества частных домов справа.
Дойдя до последних, разрушенных цехов завода, сталкер услышал позади какой-то шум. Нащупав в кармане фонарь, он прижал его к цевью автомата и резко развернулся, включая свет.
Какая-то тень метнулась в сторону. От неожиданности Шуруп едва не вдавил спусковой крючок, но сумел сдержаться. Кошак? Черт его знает. Тот бы напал уже. В отличие от сталкера, вконец одичавшие кошки, под воздействием радиации, осадков и еще не пойми чего превратившиеся в настоящих монстров, в темноте видели прекрасно. Да нет, кошак бы напал сразу, пользуясь преимуществом. Тогда что это?
Шуруп простоял на месте не меньше минуты, но движение не повторилось. Видимо, показалось. Сталкер пошел дальше, то и дело оглядываясь.
На то, чтобы добраться до моста, в общей сложности у него ушло не меньше часа. Минут пятнадцать пришлось пролежать за насыпью – скрипеть зубами, слушая, как пощелкивает радиометр, и надеясь, что тот, кто копошится в зарослях, уйдет раньше, чем сам Шуруп нахватается рентген. Рельсы фонили, и чем ближе к мосту и реке – тем сильнее. Наконец в темноте он увидел перекрученный скелет ограждения. Здесь счетчик напоминал о себе чаще, но мост был практически цел, и на переправу сталкер потратил не больше пяти минут. Тело под ОЗК вспотело, несмотря на ночную прохладу, стекло противогаза то и дело приходилось протирать. Оставался совсем маленький отрезок пути. Главное было теперь – не потерять бдительность.
Еще двадцать минут – и вот он у реки. Сталкер сбросил рюкзак и достал из него продолговатый сверток. Распустил тесемки и аккуратно разложил на берегу небольшую надувную лодку. Еще раз огляделся, убедился, что ничто ему не угрожает, и принялся за работу.
Когда борта лодки обрели упругость, он бросил внутрь рюкзак, опустил лодку на воду и перебрался в нее сам, стараясь не потерять равновесие. Сильно оттолкнулся от берега и заработал веслами.
Луганка в этом месте была неширокой – метров двадцать. Сталкер усмехнулся, вспомнив то время, когда речку можно было перепрыгнуть, хорошенько разбежавшись. Отец рассказывал ему, что когда-то по ней ходили катера, и маленький Пашка никак не мог себе это представить. Что ж. Сейчас все вернулось на круги своя. Только катеров нет больше. И некому на них бороздить радиоактивные воды.
На берегу он, не тратя времени на то, чтобы спустить воздух, взвалил лодку на плечи и быстрым шагом устремился к массивным железным воротам. Аккуратно, боком, протиснулся в щель, стараясь не повредить резину, пристроил лодку у стены цеха и нырнул внутрь.
Кусты на другом берегу реки зашевелились. Кастет, увидевший все, что ему было нужно, оторвался от «ночного» монокуляра и нехорошо усмехнулся.
– Ну, все, сука. Труба тебе теперь.

* * * 

– Дядя Паша вернулся! – Шуруп только успел стащить ОЗК, как по коридору, подобно молнии, пронеслась Вероника и запрыгнула к нему на руки.
– Вернулся, вернулся, вернулся… – повторяла девочка, прижимаясь к небритой щеке.
– Ну, все, все, маленькая. Вернулся. Я же обещал.
– Да, дядя Леша говорил, что если ты пообещал – то ты в лепешку расшибешься, но сделаешь, – чужие, взрослые слова из уст девочки звучали смешно. Седой, вошедший следом за сталкером, усмехнулся. Шуруп опустил девочку на землю и попытался рассмотреть ее лицо в тусклом свете лампочки, горящей вполнакала. Увиденное ему не понравилось. Черные пятна практически слились, делая лицо ребенка пугающим. Сталкер нахмурился.
– Ну ладно, малыш. Пойдем. Посмотрим, что там Лев Георгиевич наколдовал.
Это место под старой фабрикой Шуруп нашел случайно. Сколько он себя помнил – фабрика никогда не работала. Он даже не знал, что тут когда-то производили. Несколько месяцев назад его вытеснила сюда пара кошаков. Осторожные животные не нападали, дожидаясь, пока жертва устанет, но оттерли его от моста в развалины. В поисках спасения сталкер спрятался в полуразрушенном здании и нашел внутри люк. К его удивлению, люк вел в небольшое и отлично сохранившееся убежище. Даже счетчик молчал. Тут было сухо и пыльно – нога человека не ступала в подвал со времен последней войны. А может – и раньше. Место Шурупу понравилось, и он решил обустроить тут запасное убежище – мало ли. Не успеет до темноты добраться до дома или прижмет, как в этот раз. Шуруп натаскал сублимированной еды, лапши в пакетах с выцветшей и почти нечитабельной надписью: «Мивина», несколько канистр с водой и горючкой для генератора. Как знал. И именно сюда он увел заболевших в ночь перед планировавшейся расправой.
Во второй комнате было людно. Сталкер привычно пробежал взглядом по худым, изможденным лицам и нахмурился снова. Кого-то не хватало.
– А где Зоя?
Ответом была тишина. В ней отчетливо было слышно, как Шуруп скрипнул зубами.
– Здравствуй, Паша. Принес?
Лев Георгиевич за эти дни ссутулился и постарел еще сильнее. Нервы и болезнь давали о себе знать. И хотя болевых ощущений от «чернухи», как болячку окрестили в убежище, не было, но люди слабели. Настолько быстро, что вскоре не могли уже самостоятельно ходить. Вот и сейчас – в углу подвала на подстеленной мешковине лежали несколько человек.
– Принес, Лев Георгиевич.
Он достал из рюкзака пакет и передал его профессору. Тот сразу же вскрыл его, заглянул внутрь и широко улыбнулся.
– Это то, что надо!
Шуруп затаил дыхание.
– Это значит, что вы сможете победить болезнь? – сердце пропустило удар.
– Это значит, что у нас есть шанс.
Шуруп только кивнул.
– Лучше, чем ничего, правда?
Профессор не ответил. Он уже с головой погрузился в какие-то расчеты, распаковывал препараты, раскладывал их на столе, время от времени нажимая какие-то кнопки на машине, стоящей рядом.
Этот агрегат Шуруп притащил из областной больницы. Дошел. Сам. Насмотрелся по дороге всякого, извел почти весь боезапас, поймал немалую дозу, но дошел. Смог найти в разрушенном, огромном здании нужные профессору аппараты и лекарства, едва не остался там насовсем, столкнувшись в развалинах морга с чем-то невероятно быстрым и сильным, но все же добыл все необходимое и вернулся. В убежище даже не спросили, где он пропадал три дня, наверное, считали, что искал больных. На обратном же пути сталкер узнал то, что и сейчас грело сердце надеждой. Но он пока не говорил об этом никому. Зачем обнадеживать людей раньше времени? Сначала надо победить болезнь.
– Ты готов, Павел? – он вынырнул из глубины своих мыслей и увидел, что Лев Георгиевич выжидающе смотрит на него. Шуруп кивнул и принялся засучивать рукав.
То, что Шуруп – иммунный, стало понятно несколько дней назад, после того как проведя столько времени с больными без какой-либо защиты, сталкер не заболел. Именно благодаря этому Лев Георгиевич смог найти решение проблемы. Ну, или он считал, что смог найти.
Игла вошла под кожу, двинулся поршень, большой шприц быстро наполнился темной венозной кровью. Лев Георгиевич извлек иглу, ловко зажал место укола ватой, смоченной спиртом, и кивнул в угол.
– Пойди, отдохни. Умаялся, небось, за эти дни?
– Умаялся, – вздохнул Шуруп. – Я пойду с Вероничкой посижу.
Девочка, услышав свое имя, улыбнулась.
Шуруп нашел Веронику в объятиях умирающей матери пять лет назад, в руинах супермаркета в Городке. Он не знал, ни откуда они, ни как туда попали. Одни, без мужчин и оружия, они ничего не смогли противопоставить стае из пяти здоровенных псов. Мать до последнего пыталась защитить девочку, и даже когда упала, сбитая с ног, прикрыла ребенка своим телом. Несколько очередей разогнали животных, знающих, что такое огнестрельное оружие. Но мать Вероники это не спасло. Слишком много было укусов, слишком много крови она потеряла. Все, что она успела сделать, – взять со сталкера слово, что он защитит ее девочку. С тех пор ребенок жил вместе с Шурупом, и ближе дяди Паши у девочки не было никого, несмотря на попытки женщин с «тепловоза» взять ее под свое крыло.
Гладя сидящую у него на руках Веронику, Шуруп сам не заметил, как задремал. А проснулся он уже от того, что его теребил озабоченный Седой.

* * * 

Кастет поднял руку, и отряд послушно остановился. Внимательно рассмотрев дорогу, сталкер кивнул в ответ своим мыслям и снова двинулся вперед. Выглянул из-за покосившегося забора, осмотрелся и помахал рукой ведомым. Повинуясь жесту, пять фигур продолжили движение, ощетинившись во все стороны стволами автоматов.
Кастет не мог нарадоваться тому, что все получилось так легко. Сонный Иван Николаевич выслушал его и позвал Авдеева – старшего над солдатами.
– Дело надо закончить, – говорил Кастет с горящими глазами. – Это сейчас они там сидят. А что будет, когда у них жратва закончится? Опять к нам пролезть попытаются? Шуруп уже один раз показал, что мы ни хрена не знаем о собственном доме. Что, если есть еще входы, о которых мы не догадываемся? Он сам уже болен – после карантина он с ними, получается, несколько дней уже общается. То, что он их увел, показывает, что крыша у него съехала плотно. А если он наших на поверхности ловить начнет? Хрен его знает, что в голове у психа. Я считаю, надо заканчивать. Я знаю, где они, я смогу провести туда людей. Помимо Шурупа, там только Седой, остальные – пацанва, оружия не державшая, бабы и мелочь совсем. Одной группы хватит, чтобы навсегда отвести от убежища опасность.
Авдеев кивнул.
– Парень прав, Николаич. Шуруп с катушек съехал окончательно. Мало того что он подставил всех под удар – так он еще и против твоей власти пошел. Врал тебе, получается. Всем врал. Решил, что девчонка его ценнее всего убежища. Это плохо, Николаич. Припрется под утро – а болячка внутри. Не пускать? Так поперек попрет. Нет. Не для того двадцать лет мы тут все налаживали, чтобы в одночасье из-за одного идиота все похерить. Я согласен с Кастетом. Надо точку ставить.
На старосту было больно смотреть. Он ценил Шурупа. Но когда на кону стоит жизнь убежища…
– А может, утра дождемся? У людей спросим? – нерешительно произнес Иван Николаевич.
– Ага. Дождемся. И спросим. Расскажем заодно, что Шуруп с больными нянькался, а потом в столовке за одним столом с ними жрал. Это им точно понравится. Тебе паника нужна?
– Нет. Паники не надо. Что предлагаешь?
Староста посмотрел на Авдеева.
– Соберу ребят из своих. Сколько тебе надо, Костя?
– Пятерых хватит.
– Вот. Соберу, выберу из тех, что с Шурупом меньше общались. Задачу поставлю А Костя все остальное сделает. Сделаешь, Кастет? Ребят не погубишь?
– Не погублю. Я сам туда и обратно сходил, а что с нами, с шестерыми, сделается?
– Да вот и я думаю, что ничего. Ладно. Жди тут. Вернусь скоро.
И вот сейчас Кастет во главе отряда из пятерых бойцов подбирался к старой фабрике.
Если бы Константина спросили, за что конкретно он так ненавидит Шурупа, – он бы, пожалуй, даже затруднился ответить. За все. За то, что, появившись тут слюнявым пацаном – а Кастету тогда было шестнадцать, и разница в три года для него была невообразимо большой, – он сразу попал в лучшие условия. Еще бы! Сын мастера! В то время, как сам Кастет пахал наравне со взрослыми, Шуруп, а тогда еще Пашка, пинал… органы. Ребенок же, ага. Зато, стоило ему подрасти – как в почете сразу стал. Умник, тоже мне. Ботаник долбаный. Это именно он настоял на возобновлении вылазок на поверхность, чем жители «Лугансктепловоза» уже давно не занимались. С тех самых пор, как из пяти солдат, отправившихся за припасами, вернулся один, истекающий кровью. Успел только рассказать, что их непонятные твари порвали. Тогда Николаич запретил любые вылазки. А этот… Начитался хлама какого-то, который приволок с собой тогда еще, в читалке своей электронной, и бредить начал. Сталкеры, мать его ети! Кастет сплюнул бы, но в противогазе этого делать не стоило. Бред какой-то! И ведь добился же своего!
Ушел сам, натянув старый ОЗК и взяв автомат, с которым и обращаться-то не умел толком. Ох, как же тогда Кастет молился, чтобы мелкий выскочка не вернулся! Но он вернулся. И не просто – а с полным мешком упаковок чая и кофе, запаянных в целлофан. Склад нашел. И все. С тех пор Шуруп всегда в почете был. Главным сталкером стал. Начал других учить, как по поверхности бродить, чтобы живым остаться.
Кастет поверхности побаивался. Но, увидев, каким почетом и уважением пользуются те, кто ходит наверх, сам попросился в сталкеры. Он научился выживать наверху не хуже других. Но все равно – что бы ни делал Кастет, Шуруп всегда был на шаг впереди. Это бесило.
С годами неприязнь переросла в злобу, а та – в какую-то инфернальную ненависть. В последнее время сдерживать свои чувства Кастету было все сложнее, и он всерьез опасался того, что Шуруп отстранит его от выходов. Придется или в земле ковыряться, или, хуже того – баки с отходами наверх таскать. В такой профессии престижного нет ничего. Когда слюнтяйка, подобранная Шурупом, покрылась пятнами – Кастет возликовал. Ну, все! Теперь-то этот уродец никуда не денется. Болезнь не обманешь. Но эта везучая тварь не заболела. Ни пятнышка! А вот когда больные вдруг исчезли – Кастет сразу смекнул, чьих рук это дело. И вот теперь удалось взять Шурупа на горячем. Ах, какое же это сладкое чувство – месть! За что? Да за все! За все годы, в течение которых Кастет оставался в тени главсталкера. Ничего. Теперь-то он займет его место!
До здания старой фабрики осталось совсем немного. Две улицы пройти. Кастет планировал дождаться, пока Шуруп выйдет наружу – и напасть. Сразу убрать его, а с остальными тогда проблем не возникнет. Правда, оставался еще Седой, но что он один против шестерых сделать сможет? Да ничего! Потом они постучат, там решат, что это Шуруп вернулся. И все. А не откроют – так не зря вон Кузя аммонал в рюкзаке тащит. Рванут люк и зайдут. И дело закрыто.
Кастет сделал бойцам знак остановиться. Следовало еще раз обсудить последовательность действий. А потом уже можно подбираться поближе, обустраиваться и ждать.

* * * 

– Что случилось, Леш? – сталкер с трудом разлепил глаза. Сказывались усталость и напряжение последних дней. Седой молча поманил Шурупа в коридор. Тот пожал плечами и последовал за товарищем.
– Там группа идет, – прошептал Седой. – Шесть человек. С оружием все. Точно по наши души.
– С чего ты взял?
– Их Кастет ведет. Я его по противогазу узнал. Тот, с оранжевой полосой.
– Ну, ведет, и что? – Шуруп уставился на сталкера. – Откуда ты знаешь, что они – за нами?
– Некуда больше. Что им еще тут делать? Кто сюда вообще ходит, кроме тебя? Тут искать нечего, сам знаешь. Они сейчас за забором на крайней улице засели. Совещаются.
– Ладно. Пойдем посмотрим сейчас. Погоди.
Шуруп вернулся в общую комнату. Там его встретил цветущий Лев Георгиевич.
– Получилось, Паша! Получилось!
Шуруп даже не понял сначала, что именно должно было получиться у профессора. А когда дошло – он с надеждой уставился на врача.
– У Антона пятна уходить начали! Он совсем плохой был, я ему первому инъекцию сделал. Пятна уходят, а еще он встал. И есть просит!
Сердце Шурупа забилось сильнее. Неужели действительно получилось? И все, что он сделал, – не зря? И скоро люди смогут вернуться в убежище?
Улыбка с его лица исчезла, когда он вспомнил, что снаружи ждет группа зачистки.
– Лев Георгиевич, вы уверены, что это не временное улучшение? Быстро же так!
– Паш, с этой заразой я ни в чем уверен быть не могу. Но раньше, что бы я ни делал, состояние только ухудшалось – это факт. Я сделал инъекцию еще троим. И такое впечатление, что им тоже становится лучше. Конечно, чтобы быть точно уверенным, – нужно время…
– Нет времени, Лев Георгиевич. Делайте уколы всем и собирайтесь. Возможно, придется уходить.
– Что-то случилось, Паша? – старый инфекционист внимательно посмотрел на сталкера.
– Пока нет. Но может. Поторопитесь. Я пока поднимусь с Алексеем. Скоро вернемся. Сделайте ему укол сейчас, пожалуйста.
Шуруп подошел к спящей Веронике, посмотрел на девочку и вздохнул. Ладно. Надо идти.
Он нашел свой автомат, проверил магазины, подхватил противогаз. За время коротких сборов профессор успел сделать укол Седому. Мужчины переглянулись и направились к выходу.
– Как ты вообще их засек? Ты ж внизу был, – Шуруп с Седым лежали на полу третьего этажа, всматриваясь в кривые улочки частного сектора. Несколько фигур в противогазах, ОЗК и армейских разгрузках, надетых поверх костюмов, крались вдоль забора.
– Покурить вышел.
– Тебе ж Георгич запретил! – сталкер посмотрел на товарища. В ответ тот только плечами пожал.
– Ладно. Надо остановить этих идиотов. Я попробую поговорить с ними.
– Думаешь, они тебя будут слушать?
– Надеюсь. Давай, в общем, дуй на второй. Будем разговаривать. Не будут же они в нас стрелять!
– Не знаю, не знаю… – пробормотал Седой, поглаживая цевье автомата.
– Ладно, давай.
Сталкер дождался, пока товарищ спустится на этаж ниже, встал и подошел к окну. Увиденное ему не понравилось. Бойцы рассредоточивались, занимая позиции.
– Неужели и правда? Да ну. Быть такого не может… – пробормотал себе под нос сталкер.
Некоторое время Шуруп колебался. Может быть, и правда – ну их, эти разговоры? И тут же одернул сам себя. Нельзя так. Люди. Свои. Он решительно содрал с головы противогаз. Сделал вдох – и обалдел.
Откуда-то несло гарью, легкий ветерок доносил от реки слабый запах гниения и еще чего-то, химического. Но, несмотря на это – до чего же чистым был воздух! Он вдохнул полной грудью, отчего слегка закружилась голова. Да. За один этот вдох можно отдать многое. Сталкер тряхнул головой, отгоняя лишние мысли, и шагнул к проему.
Бойцов он увидел не сразу. Выходи он из двери, а не наблюдай с высоты третьего этажа – так и вовсе не заметил бы. Хорошо, что Седой не утерпел, плюнул на запрет доктора.
– Кастет! – заорал он во всю мощь легких. Уже и забыл, как это делается.
– Кастет, ты меня слышишь? – с сухого дерева неподалеку вспорхнула стайка трупогрызок, напуганных громким звуком.
– Кастет, мы нашли решение! Болезни больше нет! Вам не нужно делать то, для чего вы пришли! Все в порядке, Костя, слышишь?
В ответ – ни звука. И бойцов больше не видно. Как будто и не было никакого отряда. Черт, неужели не слышит?
– Кастет! – срывая голос, вновь крикнул Шуруп.
И вдруг грохотнула короткая очередь. Сталкера ударило в плечо и сбило с ног на бетонный пол, усеянный строительным мусором.
– Что за…
Из-под разорванного пулями на правом плече ОЗК потекла кровь. Боль пришла через секунду, и сталкер скрежетнул зубами.
– Что ж ты делаешь-то, сука? – прошептал Шуруп. – Ты ж по своим стре…
Внизу, оборвав его фразу, заговорил автомат Седого, и тут же ему ответили в несколько стволов. Шуруп вышел из оцепенения.
Выдернув из подсумка аптечку, он зубами разорвал упаковку бинта и принялся перевязываться. Пуля прошла по касательной, сорвав кожу. Царапина – но глубокая. Обеззаразить бы, да некогда возиться. Внизу снова застучал автомат. Отчаянно матерясь, сталкер отбросил противогаз в сторону и на полусогнутых побежал по этажу. Присел у окна, аккуратно выглянул.
Бойцы, прячась за обломками бетонных конструкций, за прогнившими цистернами, короткими перебежками перемещались вперед. Время от времени из окна огрызался автомат Седого, на что нападающие отвечали короткими, злыми очередями.
– Лешка, балбес, позицию смени! – пробормотал Шуруп, ловя на мушку одну из фигур в ОЗК. Прицелился в середину туловища, почти выбрал слабину спуска, передумал и опустил прицел ниже. Приклад лягнул отдачей в раненое плечо, и он зашипел от боли. С улицы раздался приглушенный противогазом крик. Попал. Хорошо. И тут же на его окно обрушился свинцовый шквал.
Матерясь, Шуруп перебрался к другому окну. Так. Аккуратно. Высунуться. Прицелиться. Вот сюда, пониже, в ногу. Огонь! Снова удар в плечо, броситься в сторону, переждать. К новому окну. Не попал в прошлый раз. Чертов «укорот»! Никакой точности! АКМ бы! Выстрел. Крик. В сторону. Осколок бетона, выбитый из подоконника, глубоко расцарапал щеку. Плевать! Назад, к первому окну. Высунуться. Прицелиться. Выстрелить. Мимо!
Увеличенный магазин закончился очень быстро. Шуруп нащупал новый, поглядывая в окно, вогнал в гнездо приемника. Вдруг из-за цистерны выскочил боец, припал на одно колено, и от подствольного гранатомета к окну этажом ниже протянулся дымный след. Граната!
Грохнуло. И тишина. Седой не стрелял. Контужен?
Выпустив очередь «в молоко», просто чтобы заставить залечь нападающих, Шуруп метнулся к лестничному маршу. Выглянул.
Седой лежал в паре метров от окна, а под ним растекалась лужа крови. Защитный костюм – даже отсюда было видно – превратился в лохмотья. Шуруп кубарем скатился по ступенькам, на полусогнутых подбежал к товарищу и резко остановился.
Седой был мертв.
В висках застучало. Руки мелко затряслись, мир поплыл перед глазами. Лешка. Ровесник. Сталкер. Настоящий товарищ. Наверное, во всем убежище он ближе всех был к тому, чтобы нелюдимый Шуруп назвал его другом. И вот его нет.
Дрожь унялась моментально, как отрезало. Шуруп забросил за спину свой автомат и поднял с пола АКМ Седого. Машинально проверил оружие, сменил магазин на полный, дослал патрон.
– Так, значит, да? – Сталкер нехорошо усмехнулся. – Ну, так – значит, так. Держитесь, суки!
Прижав приклад к плечу, боль в котором сейчас почти не чувствовалась, Шуруп шагнул к окну.
Четверо уцелевших практически подобрались к стене. Раненых они оттаскивать не стали – те так и лежали там, где их настигли пули сталкера. Первый даже не дергался – видимо, Шуруп, стараясь бить по ногам, чтобы не убивать вчерашних товарищей, сделал только хуже: пули перебили бедренную артерию, и бедолага истек кровью. На мгновение Шурупу подурнело, но, вспомнив о лежащем позади бездыханном Седом, сталкер усилием воли отогнал слабость. Не он это начал.
Тщательно прицелившись, не собираясь больше церемониться, он утопил спуск.
Отдача ударила в плечо, один из нападающих кулем завалился набок. Шуруп тут же отскочил от окна, пригибаясь. О боевых действиях он знал только из книг, до этого принимать в них участие сталкеру не приходилось. С кем сражаться? В первые годы, когда еще были те, кому не давало покоя, что кто-то устроился лучше их, Шуруп был слишком мал. А потом все как-то утряслось. Самые буйные сложили головы, остальные поняли, что лучше торговать и сотрудничать, чем сокращать и без того малочисленное население города. У солдат, составлявших костяк «армии» убежища под «Лугансктепловозом», боевого опыта тоже не было, так что учиться было не у кого. Весь опыт применения оружия складывался из занятий на стрельбище да стычек с тварями, которых, впрочем, за все то время, что Шуруп бродил по поверхности, было немало. Так что боец из него был так себе. Но одно он уяснил четко: выстрелил – смени позицию. И сейчас эта нехитрая наука сослужила ему добрую службу.
Очередь снаружи грызанула остатки подоконника, сыпанула деревянной трухой и кусочками штукатурки. Но Шуруп был уже в другом конце здания и ловил в прицел врага. Ему было чуть проще, чем нападающим: они не решились снять противогазы, а без «намордника», искажающего картинку, целиться было значительно удобнее. Однако на этот раз его ждала неудача. То ли противник вычислил, откуда сталкер покажется в следующий раз, то ли просто так совпало, но именно в тот момент, когда Шуруп в очередной раз тянул спусковой крючок, простучала короткая очередь, и грудь справа пронзило болью. Дыхание перехватило, как будто в грудь со всего размаха саданули кувалдой – «понедельником». Сталкер зашатался и упал на одно колено.
– Ну, что ты там, ублюдок? Поймал? Нравится?
Голос кричавшего был заглушен противогазом, но Шуруп точно знал – это Кастет.
– Эй, чего не отвечаешь? Скопытился, что ли? Не помирай там! Я хочу, чтоб ты своими глазами увидел, как мы болезных твоих кончать станем. Будет тебе наука. Не играл бы в героя-спасителя, они бы тихо траванулись, и все. А так – сам виноват в том, что с ними случится.
Шуруп, скрипя зубами от невыносимой боли, неловко перетягивал грудь бинтом. Он не врач, конечно, но, кажется, если бы задели что-то жизненно важное – на это простое действие его бы уже не хватило. Значит, еще повоюет. Черт, хорошо бы Кастета, гниду эту, с собой захватить. Без него у остальных может и не хватить духу – убивать беззащитных.
– Я думаю, – снова донесся голос Кастета, – девку эту твою мы напоследок оставим. Пусть проникнется как следует, глядя, что дядя Паша натворил. А потом и ее кончим. Ну, и тебя, если сам не загнешься к тому времени. Впрочем, нет. Знаешь, что? Тебя мы валить не будем. Просто бросим здесь. Хоть ты и скользкий парень, но даже тебе с такими раскладами не выкрутиться.
Шуруп закончил перевязку. Получилось плохо, но лучше, чем ничего. Он попробовал поднять руку, и плечо тут же пронзила острая боль. Черт, а ведь Кастет сейчас отвлекает внимание. Или пытается разозлить сталкера, заставить высунуться. Нет, точно, сволочь, голосит, чтоб отвлечь. Вон, кто-то споткнулся этажом ниже. Суки.
Левой рукой он залез в подсумок, шипя от боли, достал аптечку. Вывернул ее содержимое на пол, выхватил из небольшой кучки шприц-тюбик. Черт знает, где Георгич достал армейские штуки эти, но сейчас они будут очень кстати. Стиснув зубы, он скинул колпачок и вогнал иглу в грудь рядом с повязкой.
Промедол подействовал быстро. Уже через несколько секунд Шуруп смог подобрать автомат. Стараясь не шуметь, он шагнул за колонну и присел, взяв на прицел лестничный марш. Вовремя.
Снизу показалась голова, затянутая в зеленую резину. Боец поднимался медленно, стараясь контролировать опасные направления, но противогаз хорошему обзору не способствовал. У Шурупа было преимущество, и он поспешил им воспользоваться.
Очередь ударила туда, куда он и целился – прямо по центру «свиного рыла». Боец даже не вскрикнул, заваливаясь на ступени. Не дожидаясь, пока наркотик перестанет действовать, Шуруп, как мог быстро, двинулся вперед. У него очень мало времени. Нужно успеть.
– Эй, что там? – голос Кастета звучал озабоченно. – Воха, готово?
Шуруп добрался до распростершегося на лестнице бойца, с трудом перевернул его. Нащупал подсумок, достал две гранаты. Черт его знает, какие это, сейчас не время вспоминать уроки Авдеева. Любые сойдут. Положив автомат на ступеньку, он разогнул усики, выдернул предохранительные кольца и одну за другой бросил гранаты на звук ненавистного голоса, сразу же уходя наверх.
Грохнуло знатно. И тут же кто-то заорал. Громко, протяжно, на одной ноте. Зацепил-таки! Знать бы только – кого? Хорошо бы Кастета.
Желание не сбылось. Через несколько секунд он услышал хорошо знакомый хриплый мат. Вот ведь ублюдок живучий!
– Ну, ты и мразина, Шуруп. Теперь точно все, что обещал, выполню. Ты, тварь, кровавыми слезами рыдать будешь. Все, Рэмбо комнатный, молись. Я иду тебя убивать.
Отвечать Шуруп не стал. Сил не было. Все сильнее кружилась голова. Видно, хреново он повязку наложил, весь бок мокрый от крови. В висках стучит, качает… Где же взять еще немного сил? Ну, совсем чуть-чуть, пожалуйста!
Снизу раздался шорох, стукнуло, и на бетоне, в нескольких метрах от Шурупа, закружилось яйцо гранаты. Сталкер, застонав, поднялся, но смог сделать лишь несколько шагов. Грохнуло, ударило по спине, обожгло сразу в нескольких местах. Выпустив автомат, он упал на пол. В ушах звенело, тело разрывало болью, и понять, где болит сильнее, не представлялось возможным. Перед глазами расплывались темные концентрические круги. Твою мать, он ведь почти победил!
Сквозь звон и гул в ушах послышались шаги. Кто-то поднимался по лестнице. Шуруп заскрежетал зубами. Кастет. Сволочь. Господи, дай сил! Пожалуйста, хоть немного!
Шаркающие шаги слышались все отчетливее. Похоже, Шурупу удалось зацепить противника, иначе он бы шел гораздо бодрее. Еще шаг, и еще.
Левая рука Шурупа наткнулась на что-то твердое, холодящее металлом даже сквозь перчатки. Ни на что не надеясь, сталкер сомкнул пальцы на своей находке.
– Эй, ты живой, уродец? Поживи еще чуть-чуть. Мне много времени не понадобится.
Удар ногой, перевернувший Шурупа на спину, взорвался болью во всем теле. Если бы не промедол, это, наверняка, стало бы последним, что он почувствовал. Но наркотик все еще действовал, и потому сталкер даже не потерял сознание.
– Не… убивай… их… – с трудом ворочая языком, пробормотал Шуруп. – Не надо. Я… Награда… Не убивай…
– Чего? – Кастет старался говорить насмешливо и непринужденно, но по голосу было слышно, что ему тоже больно. Черт, не увидеть, куда его зацепило. Жаль.
– Не убивай… Карта… Награда… Расскажу… Тайник…
– Какой еще тайник? О чем ты шепчешь? Говори разборчивее, – несмотря на намеренно дурашливый тон, было видно, что Кастета заинтересовали слова умирающего.
– Тайник… Лекарства, много… Принес из областной… Антибиотики… Карта, покажу…
– А ну-ка, с этого места поподробнее! – Кастет сделал шаг и нагнулся над Шурупом.
– Тайник… Красная…
– Громче!
– Не могу… Громче…
– Вот урод! Говори, давай!
Кастет оперся на колено и нагнулся над сталкером. Тот беззвучно шевелил губами. Выругавшись, Кастет нагнулся еще ниже, пытаясь расслышать слова Шурупа. Тот улыбнулся уголками окровавленных губ.
– Чего лыбишься, урод? Говори да…
Обломок арматуры вошел Кастету в горло, оборвав фразу. Шуруп, сжав зубы, потянул кусок металла на себя и ударил еще раз. И еще. И еще. Остановился он, лишь когда подергивающееся тело рухнуло на него сверху, больно надавив на рану.
– Мелкий ты, Кастет, человечишка. Жалкий. Подлый и жадный. Был.
Шуруп с трудом выбрался из-под трупа, сплюнул на пол кровавую слюну, и, расходуя последние силы, пополз вперед. Туда, где среди пыли и кусков штукатурки лежал последний шприц-тюбик с промедолом.

* * * 

Вакцинация была закончена. Лев Георгиевич не уставал удивляться: болезнь отступала так же быстро, как и развивалась. Даже те, кого силы уже практически оставили, смогли встать и собраться самостоятельно. Собирались недолго. Теперь оставалось только Седого с Шурупом дождаться.
Доктора дернула за рукав подошедшая Вероника.
– Дядя Лев, а дядя Паша куда пошел? Он вернется за нами?
– Да, конечно, милая. Он вернется совсем скоро.
– И мы сможем вернуться домой, да? Мы же выздоровели, правда?
– Да, девочка, да, – рассеянно ответил врач.
Гермолюк и толстые двери на входе в тамбур глушили звуки перестрелки, услышанные инфекционистом, когда он, обеспокоенный отсутствием сталкеров, поднялся по лестнице. Сейчас врач нервничал. Что случилось там, на поверхности? Что происходит? Когда они вернутся? У него не было ответов. А если не вернутся? Лев Георгиевич обвел взглядом свое «воинство». Пятеро детей, шестеро взрослых, из которых три женщины, и пятеро подростков. И никакого оружия. Припасы почти закончились, воды осталась одна канистра. Топливо тоже скоро иссякнет. Что потом?
Врач прислушался. Показалось, или… Он встал со стула и быстро направился к входному тамбуру. Вот! Здесь слышно хорошо: тук-тук, тук-тук-тук. Пауза. И опять: тук-тук, тук-тук-тук. Условный стук! Шуруп!
Лев Георгиевич метнулся к двери и схватился за запорное колесо. Шло туго, все же механизм был очень старым. Наконец, дверь открылась. Но за ней никого не было! Ошарашенный врач опустил взгляд ниже и вздрогнул.
Шуруп лежал на полу. Вокруг него быстро расплывалось кровавое пятно. Сталкер дышал хрипло и прерывисто. Врач обернулся и хотел было крикнуть, но сталкер замычал и замотал головой. Лев Георгиевич присел рядом с ним.
– Паша, что случилось?
– Некогда… Объяснять… Седой… Мертв. Слушай внимательно…
В убежище возвращаться нельзя. Идите к зданию СБУ. Там… там есть люди… Они готовы… Принять вас. Я встретил их, когда возвращался из больницы. Молчал… Не говорил нашим… Там… Есть все. Они поймали какой-то сигнал по радио… Есть еще выжившие. Они будут их искать. Это ваш… Шанс.
Шуруп затих, набрался сил и тяжело перевернулся на бок, чтобы видеть лицо врача.
– Вы дойдете. Когда дойдете до седьмой больницы – идите понизу, до музея. Оттуда поднимайтесь к драмтеатру, а от театра – к «Кристаллу». Там вас уже встретят, у них дозоры везде. На… – Шуруп снова начал задыхаться. – На Красную… площадь не суйтесь… Не пройдете…
– Я понял тебя, Паша. Подожди. Сейчас тебя забинтую, обработаю – с нами пойдешь. Полежишь немного – пару дней – и пойдешь.
Шуруп криво усмехнулся.
– Никуда я… не пойду уже. Отходился, – сталкер вдруг вскинулся, схватил доктора за воротник и притянул его лицо к своему. – Пообещай… что позаботишься о Веро…
Булькнуло, изо рта сталкера пошла кровь, рука его разжалась, и он обмяк, стукнувшись головой о пол.
По коридору пронесся дробный топоток, и Вероника, отпихнув врача, рухнула на колени рядом с телом Шурупа.
– Дядя Паша! Дядя Паша! Что с тобой? Дядя… Папа! Не молчи!
Но сталкер ничего уже не мог ответить.
Девочка разразилась рыданиями. Лев Георгиевич встал, поднял ее с пола и крепко прижал к себе.
– Тихо, тихо, маленькая. Все будет хорошо. Тихо… Давай пойдем. Нам с тобой нужно еще очень много сделать. Ты же поможешь мне?
Девочка подняла заплаканное лицо и посмотрела в глаза старому врачу.
– Он теперь там, у Бога?
– Да, милая. Конечно. Он был очень хорошим человеком. Где же ему еще быть? – Врач бормотал что-то успокаивающее, а сам думал о том, что, если бы Бог был – он бы никогда не позволил детям плакать над телами близких.
Взяв девочку на руки, Лев Георгиевич шаркающей походкой пошел по коридору. Впереди был опасный путь, по которому нужно было провести людей. И он это сделает. Ради Шурупа. Ради Седого. Ради Вероники.

Андрей Архипов
Маугли

– Да некого мне к тебе послать, Глушак! Клянусь, чем хочешь, – некого! Вчера ушли с концами Муля и Копыто, а сегодня группа Макса даже выйти толком не смогла и через час вернулась. Копу помнишь, снайпера? Считай, что нету больше Копы – на носилках притащили с животом распоротым. Думаю, что не доживет до вечера.
– Леонидыч, ты с ума сошел? Или забыл, что со мной пять женщин, и две из них – девочки-подростки? Да вам пройти всего пять километров по прямой, и тащить нас не придется. Сами добежим, только огнем прикройте.
– Ну зачем мне сердце рвать, Глушак? Ты битый, опытный. Придумай сам чего-нибудь, лады? Я уже бабам автоматы раздаю и на охрану базы расставляю. Мы пытаемся-пытаемся народ с точек выдернуть, но ежедневно несколько бойцов – в минус. А еще мост через Великую надо держать, иначе, сам понимаешь, с голоду загнемся.
– Что хоть за твари? – спросил Вовка, вцепившись в микрофон радиостанции, из динамиков которой гремел голос почти рыдающего Леонидыча.
– Собаки, Вова. Одни собаки. Но собачки есть такие, что по стенкам лазают и с места на балкон второго этажа запрыгивают.
«Странно – те собаки, что с места на балкон запрыгивают и по деревьям ползают, не дружат с псами, что по земле бегают», – подумал Глушак, но вслух спросил совсем другое:
– Леонидыч, почему их собралось так много вместе? Я никогда подобного не видел. Между собой не грызутся, засады организовывают и вообще действуют продуманно. Неужели…
В ответ в динамиках истерично всхлипнуло.
– Да, Вова, ты все верно мыслишь. Маугли. Его Копыто с Мулей видели и успели мне сказать по рации, перед тем как совсем пропасть со связи. По словам Мули – подросток, почти пацан, но с длинными седыми волосами и в сопровождении целого эскорта тварей. Так что, братан, или мы ту сволочь грохнем, или он постепенно скормит своим псам всю нашу деревню. И все, давай, мне некогда. Не пропадай из эфира, и удачи.
Опустивший цивилизацию в эпоху Средневековья ядерный апокалипсис маленький провинциальный Псков, можно сказать, пощадил. Основные удары пришлись по Питеру, Новгороду и Прибалтике, а родной город Владимира Глушко, имевшего прозвище Глушитель, отхватил свою порцию пущенными с акватории Балтийского моря «Томагавками», оснащенными тактическими боезарядами. Но на общем фоне одичания такая удача сказалась незначительно. Разве что уровень радиации позволял существовать в респираторах, но без резиновых костюмов ОЗК. Население раскололось на банды, сообщества и кланы, с зараженных территорий лезли обезумевшие орды мародеров, и ядерная война логично перешла в междоусобную, где все воюют против всех.
Выжившие после ядерных ударов делили территорию и оставшиеся ресурсы лет примерно десять. Потом начали договариваться. Но не от внезапно осенившего население благоразумия, а перед лицом новой, не виданной ранее угрозы. С зараженных территорий полезли мутировавшие твари, которые жрали все живое. В тварях угадывались прежние собаки, кошки, свиньи и другие знакомые зверушки, которых радиация и естественный отбор превратили в кровожадных монстров.
– Вова, кто такой Маугли? Это очень плохо?
Вопрос задала сидевшая в глубоком кресле Нина, родная сестра его жены Марго, приходившаяся Глушаку свояченицей. Нина в их маленьком и почти целиком женском коллективе была его правой рукой и заместителем, что неудивительно. Глушак водил машину, ловко убивал тварей, разбирался в электротехнике, но находить общий язык с женщинами не умел. Зато умела Нина, и Вовка был ей за это благодарен. Ему надоело пересказывать распоряжения начальства, он своему заму доверял и давно подключил к рации динамики. Разговор с Леонидычем она слышала с самого начала.
– Это плохо, Нина. Это очень плохо. Животное, даже мутировавшее и развитое, всегда останется животным, и его поведение можно просчитать. Другое дело, когда во главе стаи – Маугли.
– Я не поняла, ты хочешь сказать, что собак направляет человек? – Нина прикурила сигарету, и Глушак заметил, что длинные пальцы женщины подрагивают. Но он не сомневался, что та справится. Выкурит пару сигарет, махнет стопку их коронного, настоянного на клюкве самогона, и снова станет хорошо знакомой железной Ниной. Той самой Ниной, которая месяц назад сорвала аплодисменты у отряда сталкеров, всадив за четыреста метров пулю из снайперки в голову кабану-мутанту.
– Это не совсем человек, Нина. Маугли – тварь с мозгами человека, что гораздо хуже. Иногда стая подбирает ребенка возрастом до десяти лет и заботливо его выращивает. Дите живет в стае, питается человечиной и начинает вместе с собаками охотиться. Со временем или станет вожаком, или его убьют и приведут замену. Они его уводят в свое логово, где счетчики трещат от радиации, и через несколько лет появляется монстр, напоминающий человека очень отдаленно.
– Вова, ты меня, случайно, не байками сталкерскими кормишь? – лицо боевой подруги выражало недоверие, надежду и готовность воспринять сказанное как веселый розыгрыш и глупую мужскую шутку. – Как вообще можно выжить в зоне радиации?
Но Вова смотрел серьезно, набычившись, и явно не шутил. Ему уже который день было не до шуток, а после разговора с Леонидычем – тем более.
– Нина, да что мы вообще знаем про эту радиацию? Да, люди умирают сразу или заболевают лейкемией, но… не всегда. Иногда ребенок выживает, и стая получает Маугли. Умного и опасного лидера, понимающего логику поведения людей, человеческую речь и способного организовать тварей в грозную боевую единицу. Он у них – вожак над вожаками, и мелкие стаи охотно объединяются под его командованием. И наше счастье, что подобное происходит редко. Настолько редко, что большинство считает Маугли не более чем сталкерскими байками.
Глушак увидел, что по щекам Нины текут слезы, и осекся. Да, узнать такие новости, находясь в осаде, тяжело даже мужику, а тут женщина. Пусть даже умеющая метко стрелять и способная на своих плечах вынести тяжелораненого. А как все славно начиналось…
Всю эту идею с выносными фермами-форпостами замутил супруг Нины, Женька. Он сумел разобраться с китайскими солнечными панелями и собрал такую электростанцию, что ее энергии с избытком хватало на все нужды их поселения, даже когда солнышко скрывали тучи. Заработали холодильники и микроволновки, включились лампы освещения, затарахтели насосы, качая воду из глубоких скважин, и уровень жизни ста пятидесяти человек рванул вверх, в чем-то даже приближаясь к довоенному.
Панелей в контейнерах в промышленной части Пскова оказалось много, люди страдали от недостатка пищи, и неугомонный Женька предложил делать выносные фермы. В районе Инженерной улицы располагалась обширная промзона, в промзоне имелось много подходящих зданий, на крышах которых люди ставили теплицы с теми самыми панелями. Теплицы, при условии освещения, обогрева и на капельном поливе, выдавали по два-три урожая картофеля, томатов, сои и даже зерновых в год. Здания для подобной фермы идеально подходили именно промышленные, с плоскими крышами и почти без окон.
Поднять ферму метров на десять выше уровня земли предложил мудрый Леонидыч. Хорошее освещение, и удобно оборонять от тварей. Лазать по стенам умели немногие из них, а те, что умели, предпочитали охотиться в кварталах Пскова на левом берегу реки Великой.
Работала подобная ферма-форпост автономно и обслуживалась, в основном, женщинами под присмотром одного-двух сталкеров из числа стариков или инвалидов. Таких, как, например, Вовка Глушко по прозвищу Глушак. Год назад их поселение попыталась обложить данью пришлая команда сталкеров-«махновцев», все закончилось разборкой со стрельбой, и Глушаку сломали ногу бампером машины. Нога срослась, но криво, он сильно хромал, и веселые рейды за «хабаром» в компании друзей-сталков для него закрылись. Теперь Вова возглавлял колхоз «Опытный», и в его зоне ответственности находились три больших здания с теплицами на крышах, в подвале одного из которых была оборудована грибная ферма. Обслуживали все это хозяйство пять женщин-огородниц, одна из которых приходилась ему родной дочерью.
– Па-ап! Стреляют! – в дверях показалось перепуганное лицо Машки.
– Так, доча, кто стреляет, где? – Вовка подскочил, как ужаленный, и взял девочку за худенькие плечи.
– В стороне «Вишневого» стреляют, но тут не слышно – на крышу подниматься надо. Мы с Лариской помидоры в теплице подвязывали, когда услышали стрельбу.
– Какого черта, я запретил наверх сегодня подниматься. Вы с Ларисой как дети малые… – выговаривал Глушак дочке на ходу, одной рукой поправляя автомат, а другой крепко опираясь на перила. Нина, подчинившись его молчаливому указанию, осталась возле рации – слушать эфир и, разумеется, переживать.
Стреляли с находящегося от них в четырех километрах форпоста «Вишневого», и лупил из своего пулемета его лучший друг Сашка Помоз, что являлось не просто плохим, а очень плохим знаком. Патроны для его крупнокалиберного ДШК стоили безумно дорого, но Сашка установил в «Вишневом» личную теплицу, барыжил продукцией с бывшими военными и покупал боеприпасы за свой счет. И понятно, что скуповатый Помоз тратить драгоценные патроны решился бы только в самом крайнем случае. В наличии имелись и более бюджетные калибры. А тут ДШК, да еще и длинными очередями… «Да, крепко Помоза приперло», – подумал Вовка и в подтверждение его догадки глухую россыпь пулемета перекрыли взрывы нескольких гранат. На крыше делать было больше нечего, и Глушак, накрепко закрыв за собой люк, устремился вниз, поближе к рации. Опыт сталкера подсказывал, что в эфире сейчас гораздо больше информации.
– Маша, закрой дверь! – грозно рявкнул он на дочку, попытавшуюся просочиться в комнату-радиорубку. – Лучше возьми Ларису, остальных женщин, и опустите в подвал все, что есть, продукты и воду в канистрах и бутылках. Да, и Джоя забери с собой! Нечего ему тут делать.
Вообще, животных в «Опытном» имелось целых два. Вислоухий спаниель Джой и кошка Марта, которая в данный момент дрыхла, свернувшись пушистым клубком в свободном кресле. Джой улавливал приближение тварей метров за сорок и заливался лаем, а вот Марта… Это загадочное создание могло учуять врага и за километр, но реагировало, только если тварей было несколько, и они были развитыми и опасными по-настоящему. На простых собак-мутантов она внимания почти не обращала, и следовало больше присматриваться к Джою, который все живое и незнакомое воспринимал как потенциальную угрозу.
Но Глушаку сейчас было не до дочки с ее подростковыми закидонами и не до животных. Он бесцеремонно вытолкнул шипящую, как гюрзу, Машку, отправил вслед за ней пинком спаниеля, плотно прикрыл дверь и прилип к динамикам. В эфире творился ад. Ну, как ад – нормальный такой бой, который подходит к логическому завершению и вскоре неизбежно вступит в фазу добивания поверженного противника. Точнее – доедания…
Автоматные очереди, грохот дробовиков, хлопки гранат и громкое непонятное шипение. А еще – громкие крики, мат, рычание и много, очень много визга женщин. Форпосты несильно отличались друг от друга – женский, вооруженный, как правило, дробовиками коллектив и один-два сталкера с подорванным здоровьем, но зато с богатым боевым опытом. Например, Помозу откусил ступню кабан, и он передвигался, опираясь коленом на выструганную собственноручно деревяшку.
– Помоз, держись, Помоз! Давай, Сашка, ты – я знаю – выдержишь! – по щекам Глушака ручьями текли слезы, и он судорожно вцепился в край стола, не в силах слышать, как там умирает друг. Но мужского мата, выстрелов и женских криков слышалось все меньше, а рычания, воя и отрывистого лая – больше. Наконец в динамиках раздался мощный взрыв, и наступила тишина, прерываемая тихим, жалобным поскуливанием.
– Помоз!!! – взвыл раненым зверем Глушак, но неожиданно раздался ровный голос Нины:
– Вова, нет там Помоза. И вообще, это не «Вишневый», а «Параллель». «Вишневый» на связь не выходил. Но у них радиостанция стояла на приеме, и я стрельбу хорошо слышала, а пулемет – особенно. Потом все стихло… И я переключилась на «Параллель».
«Черт, „Параллель“»! Два чудаковатых деда и полтора десятка женщин, которых старики регулярно заставляли сдавать зачеты по стрельбе из дробовика. Картошки больше всех сдавали, и еще у них там поросята стояли на откорме. Яблоневый сад шикарный был…» – подумалось некстати. И Глушак сразу понял, что именно героические деды там подорвали. Кроме фермерства, у них тол из снарядов выплавлялся. Имелся артиллерийский склад в доступной близости…
– Нина, кто еще не отвечает? – спросил он хрипло.
– А никто не отвечает, одна центральная база осталась на связи. И мы, Вовка, с тобой скоро замолчим, если и дальше сопли по стеклу размазывать продолжим.
Машку он предпочел держать рядом с собой, и возле рации осталась смышленая, востроглазая Лариса. Перед ним замерла Анна – коренастая плотная брюнетка, и рядом с нею Катя – шатенка с пышной копной волос, чей бюст сводил с ума всех сталкеров центральной базы. Обе, как положено, с помповыми дробовиками и патронташами не меньше, чем на двадцать патронов, с самой крупной дробью. Нине, как особо надежной, он вручил «калашников», а еще у нее имелась личная персональная винтовка – СВД, к которой было всего пять патронов. У худой и тонкой, как тростинка, Маши Вовка дробовик забрал и вручил свой ПМ, из которого она хоть и неважно, но стрелять умела. Эх, патроны! Вечная беда. Стоили боеприпасы дорого, и хорошенько натаскать девчонок по стрельбе не получалось.
Муля, Помоз, Коля Бекетов, Вартан, Кувалда… Вот кого хотел бы видеть перед собой Глушак, а не это бабье войско, которое под стрессом поотстреливает себе конечности из дробовиков. А от мысли, что треть воинства приходится ему близкой родней, на Вовку накатила такая черная тоска, что захотелось застрелиться или подорвать все здание, как старички на «Параллели».
– Так, девчонки. Врать не буду, ситуация паршивая, и, похоже, мы одни остались. На Леонидыча надежды мало – он будет всеми силами центральную базу защищать, и ему сейчас не до форпостов. А ну, отставить слезы! – свирепо рявкнул Вовка, волком глядя на готовую расплакаться Екатерину. – У нас есть шанс – мы, если совсем худо будет, в подвале отсидимся.
– Да, там дверь крепкая, железная, ее папа сам варил! И грибов в подвале много!
Вот чего в Машке было больше всякой меры, так это ни на чем не основанного оптимизма. Отправить ее сейчас домой, на базу, – пойдет не задумываясь, с пистолетом в тонкой детской ручке и ведя с собой на поводке такого же безбашенного Джоя. Но насчет подвала доча правильно подметила. Там действительно в мешках с субстратом выращивались грибы, вешенки, и дверь он в свое время туда поставил очень крепкую. Из подвала вел и другой выход, но неудобный. На старой теплотрассе имелся паровой колодец, чугунный люк которого выводил прямо на открытую со всех сторон площадку между цехами кирпичного завода. Другие фермы таких шикарных подземелий не имели…
– Аня, Катя, Нина… Быстро, очень быстро опускайте в подвал всю картошку, помидоры и вообще все съестное, что есть у нас в наличии. Заодно включайте насос на скважине, закачивайте водой все емкости и тоже опускайте туда. Рацию тоже вниз – провода антенны хватит – и вообще все полезное и нужное. Сколько там сидеть придется, я не знаю, и никто сейчас вам не ответит.
– Я так поняла, цех сдаем без боя? – деловито поинтересовалась Нина.
– Ни в коем случае! – взревел Глушак. – За цех еще побьемся!
Цех оставлять так просто было жалко – здание для обороны подходило идеально. Толстые кирпичные стены, вместо окон – проемы, заложенные крепчайшим советским стеклоблоком, железные ворота наглухо заварены, как и лишние двери. Эх, людей, жаль, маловато для полноценной обороны… Здание немаленькое. Метров тридцать на пятьдесят, с шикарной плоской крышей, которую сейчас полностью занимала теплица и солнечные батареи.
На крышу вела железная лестница, которая перекрывалась двустворчатым железным люком. Стены цеха были гладкими, кирпичными, так как лишние приблуды вроде пожарных лестниц Вовка давно срезал. В хозяйстве фермы имелись еще три аналогичных здания с теплицами на крышах, но оборонять все это имущество нечего было и думать.
– Па-ап! А я куда? Давай, мы с Джоем поднимемся на крышу и оттуда хорошо посмотрим…
– Нет, Маша. Вы с Джоем будете ходить внутри цеха и патрулировать. А также почаще заходить в радиорубку и внимательно наблюдать за Мартой. Если та дрыхнет или облизывается – то все нормально. Но если шипит и выгибает спину, то бежишь бегом ко мне или к тете Нине. Все понятно, Маша? И с Лариской рядом с рацией не зависай. Она должна эфир слушать, а ты, доча – патрулировать. Понятно?
– Ясно, – пробурчала Машка и не без труда перехватила рванувшего поводок Джоя. – А ты куда пойдешь?
– А я, пока вы все тут делом заняты, пойду пройдусь до щитовой.
Его взгляд зацепил хрупкую фигурку дочери, которую свободно мотал по сторонам миниатюрный спаниель. Глушак замер, уставился на спину с выпирающими острыми лопатками, на рвущегося с поводка Джоя, и его, совсем не к месту, отбросило в воспоминаниях на три года в прошлое. В тот самый день, когда он лишился сына, а Маша потеряла брата и выжила лишь чудом.
Дочку ему спас Джой, пусть собачий бог даст ему здоровья и поменьше всяких испытаний! Да, вот этот дурень-спаниель, которому хоть и регулярно доставалось за раздолбайство и непокорный норов, но не продемонстрируй он тогда свое ослиное упрямство, Маша уехала бы вместе с Костей, своим любимым братиком, с которым они почти не расставались. Она с собакой, младшим братом и двумя большими сумками переезжала на уазике-«буханке» к отцу, на Опытный, вместе с тремя женщинами и вооруженной группой сопровождения. Но, к счастью, покинуть центральную усадьбу Маше была не судьба. Спаниель сначала просто упирался и не желал никуда ехать, потом впал в истерику и сорвал поездку. Он кусался, выл, рвал поводок и своего добился – выскользнул из тесного ошейника, удрал и спрятался. Шофер уазика ждать, пока поймают глупую собаку, отказался и укатил без Маши и без Джоя. Та вся уревелась, что брат уехал, а она осталась, но до «Опытного» машина так и не добралась. Через два дня спасательная группа сталкеров обнаружила вымазанный кровью, развороченный остов «буханки» и рядом – два разбитых автомата с расстрелянными магазинами. И никаких следов людей! Собаки… Мигрирующая к Балтике большая стая псов-мутантов прошлась по их уазику рычащим и подвывающим катком.
А как они дружили, его дети, как дружили! Под четким руководством мамы Риты и тети Нины музицировали на рояле, а под присмотром папы Вовы – стреляли, соревнуясь, из пистолета и малокалиберной винтовки.
Вовка скрипнул зубами, проглотил слезы и пожалел, что не может себе позволить залить горе ядреной, настоянной на ягодах и травах самогонкой. Но о неуместной сейчас пьянке подумал отстраненно, скорее, сделал зарубку на краю сознания, загруженный навалившейся текучкой. Отбиться от превосходящего противника Глушак считал реальным, и шансы выжить ему представлялись как минимум не нулевыми.
В щитовой комнате Вовка надолго не задержался. Он быстро отключил теплицы, освещение и пустил всю энергию солнечных панелей в «контур обороны», щелкнув красным тумблером. Да, имелся в его хозяйстве и такой. Он в свое время не поленился и уложил перед воротами на доски несколько листов железа, и дерево сыграло роль изолятора. Аналогичные листы лежали перед запертыми дверями, и красный тумблер включал на них напряжение силой двести двадцать вольт. Воротами Глушак, разумеется, не ограничился, и во многих местах низ стены опутывала колючая проволока, к которой сейчас лучше было не прикасаться. Убить не сможет даже собаку, но тряхнет разрядом основательно.
В цеху взорвался лаем Джой. Вовка вздрогнул, от прилива адреналина его привычно пробило на зевоту, и он рванул поближе к девочкам.
– Маша, как Марта, ты проверяла? – спросил он, запыхавшись, но Машка с бьющимся от ярости на поводке Джоем добросовестно оббегала здание по периметру и ответила не сразу.
– Нормально Марта! Я только что смотрела – она спит.
Все понятно. Настала очередь их «Опытного», и наверняка вокруг цеха бегают первые разведчики, присматриваясь к стенам и вынюхивая слабые места. Нельзя было терять ни секунды – и он бросился помогать Анне с Катей перетаскивать все их имущество в подвал.
– Маша! Скажи Ларисе, пусть идет сюда и помогает. Сейчас мы рацию в подвал опустим.
Рацию в подвал он перенес лично, подключил к выведенной на крышу антенне и настроил. Эфир молчал, а вызывать базу он не спешил. Успеют еще пообщаться с Леонидычем, когда все завертится, и стальная дверь подвала неизбежно отрежет их от поверхности. Цех им долго не удержать – тут никаких иллюзий, но дать бой стоило. Ресурсы стаи не бесконечны, и можно попробовать ее ослабить, выбив самых сильных тварей: тех, что могут передвигаться на двух ногах и прыгают с места на большие расстояния. И кто знает, удача – штука переменчивая, может, попадет сам Маугли под выстрел?
С водой девчонки здорово придумали. Они опустили вниз пластиковые бочки и канистры, сунули в подвал шланг от скважины, и Катя сейчас их заполняла. Вовка бросился помогать, и, подхлестываемые лаем Джоя, все работали в просто бешеном темпе. Никто не знал, сколько времени в запасе, и женщины постарались забрать в подвал все, что может понадобиться осажденным для автономного существования.
Выглядели девочки по-боевому – никаких юбок, платьев и халатов. Все в спортивных костюмах, с патронташами, а за спиной, по его приказу – дробовики. Среди них выгодно выделялась Нина в светлом бундесверовском камуфляже, разгрузке и с коротким АКСУ за спиной. Вовка тоже бегал в общем водовороте с мешками и коробками, но следовало не забывать об обороне, и он отправился в бывшую радиорубку.
Марта изволила наконец проснуться и сейчас, грациозно выгнув спину, точила когти о матерчатый бок дивана. Глушак сделал попытку ее погладить, но не тут-то было. Марта, возмущенно фыркнув, отбежала в сторону. Это был нехороший признак – всегда лояльная к людям кошка что-то чувствовала. Не прозевать бы момент, когда она забьется в угол…
За два ящика толовых шашек Глушак подогнал хитрым дедам с «Параллели» вполне бодрую «Ниву», адаптированную с бензина под пропановые баллоны. Но не сгнивший и заправленный газом баллон через двадцать с лишним лет после Катастрофы найти было не легче, чем хороший бензин, а деды хитро посмеивались в ответ. Значит, имелись у них с пропаном варианты, которые они не спешили раскрывать. Вовка вскрыл один из ящиков, достал и взвесил самодельную гранату.
Хорошая штука. Мощная. Сто или пятьдесят граммов похожего на пластилин тола, самодельный пороховой взрыватель, сделанный из гелиевой ручки, который после поджигания срабатывает не раньше чем через пять секунд. Тол, как домашняя булка изюмом, был щедро нафарширован гвоздями, шурупами, гайками и прочей колючей металлической дрянью, обмотан скотчем, а пять секунд замедления позволяли метнуть гранату и упасть за надежное укрытие. С толом он распорядился просто – ящик с пятидесятиграммовыми шашками оставил в цеху и раздал девчонкам зажигалки, а более мощные, стограммовые, они с Ниной подняли на крышу.
Мать честная! Да сколько же их там? А вообще, если внимательно приглядеться, то не так и много. Не более десятка стай свирепых тощих псов, которые активно перемещались и создавали иллюзию орды. Некоторые из них носили явные признаки мутаций в виде длинных хвостов и когтистых лап, более свойственных не псовым, а кошачьим. И его «контур обороны» работал – одна из когтистых тварей ступила на железный лист перед воротами, громко взвизгнула и отпрыгнула метров так на восемь. Однако…
За свою сталкерскую жизнь Глушак видел зверушек и покруче, но те всегда держались обособленно и никогда не опускались до охоты в стае простых псов. И больше того, при случае не брезговали ими закусить. А тут все было мирно и вперемешку. Следит, ох, следит кто-то за дисциплиной в войске…
– Ой, Вова, это еще кто? – в бок толкнула Нина.
Из-за небольшого полуразрушенного здания котельной не спеша вырулили в их сторону две огромные, больше похожие на саблезубых тигров кошки, а за ними следовала тварь, напоминающая крупного медведя. Невиданный монстр двигался прыжками, на четырех лапах, но иногда останавливался и вставал на задние, распрямляясь во весь огромный рост и тщательно принюхиваясь. Это у них, наверно, гвардия или начальство пожаловало? Интересно, появится ли верховный главнокомандующий? А у Нины снайперка, как назло, внизу…
Раз-два-три… Бабах! Раз-два-три… Бабах! Вовка метал свои заряды вниз, делая трехсекундную задержку, а вот Нина бросала без всяких задержек, и взрывы смешивались и накладывались один на другой. Он бросил три штуки, три штуки бросила Нина, и больше тратить драгоценную взрывчатку смысла не имело. У Глушака над ухом застучал скупыми очередями автомат – его боевая подруга добивала одну из саблезубых кошек, которая, разматывая по асфальту выпущенные кишки, пыталась уползти за угол. Он сам оказался на крыше, вооруженный Машкиной гладкоствольной «Сайгой», и судорожно менял магазин с дробовыми патронами на магазин с пулями. Да, он оказался не готов и непростительно закопался, но стремительно убегающий «медведь» успел заполучить в толстую задницу минимум три латунных пули.
– Нина! Покарауль на крыше – я быстро вниз сбегаю, посмотрю, что там. Только не геройствуй. Чуть что – уходи в цех и люк захлопни. Я не знаю, какие еще акробаты у Маугли в запасе есть. Могут наверх залезть, а могут и с земли бросить тяжелой железякой. На, возьми «Сайгу» – нечего на ерунду автоматные патроны тратить.
– Пойдешь обратно – снайперку мою прихвати! – ответ Нины догнал Глушака уже на лестнице.
Устроить хорошую баню тварям у них с Ниной получилось еще дважды, но теперь им помогала Машка. Она подводила к нужному углу здания спаниеля Джоя, тот заливался истеричным лаем, на который со стороны улицы сбегалась толпа самой разнокалиберной погани. Вовка с Ниной метали в них заряды, а подранков добивали картечью или крупной дробью. Получалось весьма результативно, но продвинутые особи на лай спаниеля не покупались, а на третий раз вообще никто не подбежал. Глушак не сомневался, что некто всемогущий и пока не видимый внес коррективы в поведение своих солдат. И снайперка, к сожалению, не понадобилась.
Нина, наплевав на субординацию, прогнала Вовку вниз, оставшись наблюдать на крыше, и он, спустившись, обнаружил, что внизу полный порядок. Продукты и снаряжение в подвал загружены, Лариса с Катей греют чайник и собирают ужин, Марья выгуливает вдоль стенок спаниеля, а кошка Марта сидит на рояле и тревожно крутит головой. Рояль? Да, у них рояль имелся. В заводском клубе, расположенном напротив их цеха, в актовом зале сохранились целых два благородных музыкальных инструмента, и оба оказались в отличном состоянии.
Много лет назад, перед большой войной, Нина с Маргаритой успели окончить музыкальное училище по классу фортепиано, и Машку с Костиком обучали с малых лет, не делая различий между детьми. Эх, Костя… Сынок пропал бесследно, и последние три года музыке училась только дочка. На центральной базе с ней возилась мама – Вовкина жена Марго, тут с ней занималась Нина, и в результате научили девочку весьма неплохо музицировать. Еще совсем недавно на форпосте «Опытный» проходили вечера-концерты, и по окрестностям разносились звуки классической живой музыки. Но сейчас крышка рояля закрыта, и по крышке…. По крышке нервно нарезала круги Марта, выгнув спину и пытаясь царапать когтями гладкую лакированную доску.
– А-а-а-а-а-а! Бах-бах-бах!
Орали и стреляли там, где можно было ожидать меньше всего – в подвале. На том самом подготовленном последнем рубеже их обороны, отступление на который Глушак считал неминуемым и неизбежным. Орала и стреляла Анна, она осталась приводить в порядок вещи и застилать постели.
Реакция Глушака была мгновенной. Катя еще изумленно хлопала глазами, Лариса судорожно дергала ремень дробовика, а он уже кубарем катился вниз. Катился, на ходу устанавливая на боевой взвод «Сайгу», но не Машкину, которая осталась наверху, у Нины, а свою – с удлиненным стволом, телескопическим прикладом и тактическим фонариком. Анна, к счастью, оказалась близко – почти у самой лестницы, и Вовка рванул ее за шиворот. Женщина завалилась на него спиной, теряя помповое ружье, последний выстрел из которого ударил в потолок, и Глушаку рассекло лоб отрикошетившей дробиной.
На подобные мелочи в бою внимания не обращают – там командует «его величество адреналин», и совсем не крупный и не особо сильный Вовка вырвал Анну, словно куль с картошкой, и захлопнул двери. Держа стальную дверь бедром, он выдернул из-под дула «Сайги» шомпол, сунул его в приваренные петли под навесной замок и прочно закрутил. Лариска все поняла правильно и уже бежала к нему, держа в руке горсть сварочных электродов. Вовка просунул электроды в петли, замотав их в плотный узел.
– Я, я, я…
– Анна, успокойся! Катя, что стоишь? Быстро налей ей самогонки – пусть выпьет!
Аня выпила, закашлялась, закусила крепкий самогон помидором и начала рассказывать, размазывая по лицу кровь вперемешку со слезами:
– Я вещи с прохода убирала – по стенкам расставляла ящики, которые мешают. Потом впереди по проходу светло стало, сверху ударил луч дневного света. Сначала ничего не поняла, там все зашевелилось, рычание послышалось и чавканье. У меня ружье под рукой было – я испугалась и начала стрелять туда, где все шевелится…
– Лю-юк! – судорожно взвыл Глушак. – Эти падлы чугунный люк открыли и в подвал залезли! Ни одна тварь не догадалась бы выдернуть крышку из пазов, даже самая продвинутая и развитая. Но с ними эта сволочь – Маугли!
Все – самое укрепленное убежище потеряно. Теперь их последний рубеж здесь, на полу цеха, оборонять который нереально. Потеряны продукты, половина боезапаса, вода, которую можно еще набрать, радиостанция и куча снаряжения, которое им больше не пригодится. В каком месте прорвутся в следующий раз? Через ворота? Двери? Или, может, крышу? Да какая им теперь вообще разница – прорыв периметра в любой из точек означает их неминуемую гибель в течение нескольких минут.
А через два часа, когда на улице уже смеркалось, они по своей глупости потеряли и крышу.
Теплицы располагались еще на нескольких зданиях, там тоже имелись солнечные панели, и все хозяйство воедино соединяли провода. Проводов висело много, и твари, свободно проникнув на соседние крыши, первым делом оборвали их. Провода упали вниз, повисли вдоль стен цеха, и вверх по ним немедленно рванули ударные отряды нечисти. Контур безопасности их не остановил, и Нина едва успела заскочить внутрь и захлопнуть за собой стальные створки, потеряв при отходе автомат, но сумев спасти свою любимую винтовку.
Наступал вечер – их последний вечер. Из подвала ломились, и лудка со стальными дверями ходила ходуном. На двустворчатые двери крыши снаружи мощно напирала неведомая сила, и те неумолимо прогибались под напором. И ворота. В огромные, заваренные наглухо ворота лупили так, словно Кинг-Конг долбил огромным молотом, с них отлетала краска и окалина, а со стен дождем осыпалась штукатурка.
Вовка не стал ничего минировать и расставлять смертельные ловушки. Зачем? Шесть человек ощетинились стволами в центре цеха над ящиком с толовыми шашками, и каждый держал наготове зажигалку. Пусть все закончится быстро и не больно – неизбежность смерти понимали все. Вот только пусть прорвут периметр…
Психика подростка, а тем более девочки в период созревания может преподнести такой сюрприз, что самый искушенный психолог разведет беспомощно руками. Нет, Маша не закатила истерику и не принялась палить куда попало из пистолета. Она, напротив, спокойно подошла к своему роялю, небрежно отодвинула шипящую Марту и откинула крышку. По клавишам пробежали тонкие пальцы, раздалось тихое нестройное треньканье, и через несколько секунд в воздух полились прекрасные звуки сороковой симфонии Моцарта.
«Похоронный марш» – мелькнула мрачная мысль в голове серьезного и ни капли не сентиментального Глушака. Но лица стоявших рядом женщин разгладились, оживились, а впечатлительная Катя начала вдохновенно водить в воздухе рукой, как бы дирижируя невидимой палочкой. Удары, грохот, скрежет, лай, рычанье и… Моцарт! Вовку, наконец, пробило, и на глазах выступили слезы, а по спине пошли мурашки. Да! Не каждому сталкеру судьба дарит возможность умереть так быстро и красиво. Улететь на небо не мучаясь и под звуки музыки!
Удары в ворота внезапно прекратились. Из подвала тоже напирали не так сильно – там что-то возилось и гнусно скрежетало по металлу. Успокоилась и крыша, и что бы все это значило? Твари любят классическую музыку и зависли на Моцарте с Бетховеном?
Ответ пришел на «Временах года» Чайковского. Установилась тишина, и улица ответила похожим треньканьем. Да, без сомнений – Машке с улицы пытались подыгрывать! Не так хорошо и профессионально, как она, но и не совсем убого. Например, Глушак так не сыграл бы и под дулом автомата.
Кто, кто мог аккомпанировать его дочке с улицы, кишащей тварями, и, самое главное – на чем? Догадка обожгла мозг, прошла холодным потом по спине и, кажется, подняла дыбом короткий ежик волос на голове. Клуб! Там остался еще один рояль, и Вовка начал лихорадочно вспоминать, где точно он стоит. Актовый зал, два инструмента – один рядом с выбитым окном, другой у стенки. Нина проверяет, как они звучат, и выбирает… Точно. Выбирает тот, что у стены. А это значит… Это значит, что некто сейчас сидит за инструментом у оконного проема и пытается сыграть в унисон с Машей. Вот кто может спокойно музицировать в окружении кровожадных тварей и даже попросить их прекратить на время штурм? Маша, доченька, ради всего святого, не прекращай! Играй, Машенька…
Твари для выращивания Маугли выбирают ребенка примерно в возрасте лет девяти-десяти. Не больше и не меньше. Малыши чаще выживают в зоне радиации, но у них слабый интеллект – вырастет, в лучшем случае, смышленое животное. С детьми постарше тоже плохо получается – сходят с ума, не выдерживает психика. А десять лет – самое то, и вырастает настоящий лидер. Правда, получается один из сотни… Так за бутылкой самогона просвещали Глушака мудрые деды из «Параллели», царство им небесное. А сам он заключил, что музицирующего монстра обучали в детстве примерно так, как Нина с Ритой – Машку, вот он сейчас и вспомнил. И как удачно, что рядом оказался инструмент…
Актовый зал клуба был в зоне прямой видимости, и до него было не больше трехсот метров. Попадет Нина в музыканта с такого расстояния? Вопрос. Тем более что на крыше враг, а стена цеха – глухая. Впрочем… Стена не совсем глухая – есть там большое окно из стеклоблоков, а это шанс. Вовка сорвался с места и поднял лежащую у стенки дюралевую лестницу.
Подобрать нужную точку для стрельбы он смог только с третьего раза – вышибал ломом и кувалдой стеклоблоки, смотрел в отверстия и начинал все снова, пока не получилось разглядеть в бинокль склонившийся над роялем смутный силуэт. А как стрелять? С лестницы? Исключено – Нина может не поразить цель с первого выстрела, а второго у нее не будет. СВД отдачей так бьет в плечо, что Нину гарантированно скинет вниз. Да и стрелять стоя – совсем не то что бить с упора лежа.
Шкаф. Старинный шифоньер советского производства. Находится в радиорубке и забит всякой ерундой вроде книг по растениеводству и бутылок с крепким самогоном. За борт. Все за борт, и тащим пустой шкаф к пробитому отверстию. И здорово, что он на полметра ниже – подкладываем под ножки кирпичи, и наплевать, что вся конструкция шатается – дружно взялись и держим вчетвером. Ставим рядом, к стенке, лестницу – и Нина на боевой позиции.
– Нина, как ты?
– Я его вижу. Сидит к нам в профиль и играет. Волосы длинные и белые, как снег.
– Так какого… Огонь!
Но всегда надежная и решительная Нина почему-то медлила. Она лежала, прижавшись лицом к резиновому наглазнику прицела, и нервно елозила локтями по усыпанной битой штукатуркой верхней крышке шкафа. Время уходило, зыбкий шанс спастись ускользал, и Глушак запсиховал:
– Ну, чего ты тянешь, какого черта не стреляешь? Ждешь, когда он отодвинется на полметра в сторону? Другого шанса уже не будет.
Пауза. Молчание. Ничего не понимающий Глушак поднялся по прислоненной к стенке лестнице и вопросительно похлопал женщину ладонью по ноге.
– Вовка! Да пошел ты… – Нина повернула голову, и он растерянно уставился в злое, залитое слезами лицо. Ну, ничего себе… Срыв с истерикой, и выбрала же момент… Да что она в прицел увидела такое?
– Та-ак! А ну, быстро слезла вниз и оставила на шкафу винтовку! Быстро, я сказал! Сейчас за ноги стащу…
Но вместо ответа загрохотали выстрелы. Пять раз подряд гавкнула снайперка, и каждый выстрел отодвигал лежащую Нину от отверстия, а последний вообще сбросил на пол, и Глушак еле успел поймать женщину в объятия.
– Попала… Три раза минимум… – выдохнула снайперша.
– Молодец, Нинуля, молодец! Ты всех спасла, вот только чего так долго не стреляла, чего увидела в прицел?
Вместо ответа, сидящая на полу женщина притянула к себе за голову сталкера и крепко обняла его.
Маше из клуба больше не подыгрывали, но она боялась прекратить, так как знала точно, что пока звучит музыка – на них никто не нападает. Девочка играла до утра, не переставая, и Нина не могла ее сменить – она сидела у стены в футболке, не в силах пошевелить правой рукой. У снайперши повышалась температура, от самой шеи и до сгиба локтя стремительно напухал синяк. У СВД сильная отдача, и женщине было не до удобных положений.
Вот так, под музыку, наступило утро, и зверье словно взбесилось. На улице слышались рычанье, лай и визг – там твари выясняли отношения и дрались. А Маша играла и играла до самого рассвета, пока не уронила измученную голову на клавиши. Марта снова свернулась калачиком на своем излюбленном рояле, и даже Джой прекратил лаять.
Глушак остаток ночи высидел на корточках, уставившись стеклянным взглядом в одну точку, потом уронил голову на ящик с толом и отрубился с зажигалкой в зажатом кулаке. На улице все стихло окончательно.
– Эй, Глушачило! Ты живой, тебя еще там не сожрали? Ты че, ка-азел, тут намудрил, меня щас током долбануло.
– Сашка? Помоз? Жив?
– Да, жив – меня вояки выдернули, накрыли весь «Вишневый» с минометов и оставшуюся нечисть добили со стрелковки, прикинь? Сейчас придется отрабатывать – договорились, что я для них тепличку коноплей культурной засажу. Не знаешь, где взять семян хороших? И твари куда-то подевались, думал, за вас тут воевать придется…
Друзья тараторили, перескакивая с темы на тему, обрывали фразы, не закончив, перебивали друг друга, хохотали – немного чаще и истеричнее, чем обычно, а Нина смотрела на них и молча улыбалась сквозь слезы. Тех нескольких мгновений, когда она прикипела взглядом сквозь оптический прицел к лицу седовласого, жуткого предводителя обезумевших мутантов, ей вполне хватило, чтобы узнать его. И теперь убийце Маугли предстояло жить с этим знанием, которое нельзя, невозможно разделить ни с кем другим. Ночь за ночью, день за днем. Сколько бы их ни осталось.

Александра Тверских
Бабий хутор

Последние ходоки вернулись далеко за полночь. На хуторе не спали – в окошках домов горели огоньки, над околицей вился дымок растопленной по холодной поре печки.
– Кто еще? – крикнули в ответ на стук.
– Свои! Катя с Алиной! – едва слышно ответили из темноты.
За забором поднялась суета, открылись скрипучие ворота. Кто-то побежал к ближайшему дому, забарабанил в двери. Катя, тащившая Алину едва не волоком, наконец-то отпустила товарку, и ее тут же подхватили, усадили на скамейку у сторожки.
– Чего там? Чего? – бубнили надоедливые взволнованные голоса.
– Ногу свернула, не знаю чего… – ответила Катя, хоть спрашивали ее не о том.
Глупый вопрос. Будто сами не понимают, раз вернулись двое. Но вокруг опять что-то спрашивали, голоса сливались в усталой голове. Катя сняла с плеча винтовку, хотела прислонить к стенке, но пальцы разжались сами собой. Кто-то поспешил подобрать оружие, подставить плечо. Алина, державшаяся всю дорогу беззвучно, теперь тихо скулила, стаскивая с онучи резиновый сапог, всегда болтавшийся, а теперь почему-то сидевший очень плотно. Тяжелая куртка мешала двигаться, только расстегнуть ее сил уже не было.
От домов послышался истошный крик, седая взъерошенная женщина в пестром халате бросилась в толпу хуторян, схватила Катю за грудки.
– Где?! – отчаянно крикнула она.
– Ушли, тетя Тамара…
В желтом свете зажженного дозорными фонаря стало видно, как исказилось в ярости потемневшее от горя, заплаканное лицо женщины.
– Сука! – заорала она, тряся и так шатающуюся Катю. – Ты это специально! Специально не поспешала!
Ее тут же оттащили, принялись говорить что-то успокаивающее. Та слушала и продолжала кричать.
– Може, и хорошо, что не нашли, Тома, – вставил пришедший на шум со стороны реки дед Андрей. – Значит, живы они. Это если наоборот – отыскались бы сразу…
Закончить он не успел. Вырвавшаяся из заботливых рук Тамара накинулась на него и принялась мутузить кулаками, все пытаясь попасть куда-нибудь побольнее. Женщины стали ее оттаскивать.
Катя забрела в сторожку и, как была, обутая и подпоясанная, без сил рухнула лицом вниз на топчан. Прижалась щекой к набитому соломой тюфяку и прикрыла глаза. Кости ломило от невыносимой усталости, в голове гудело.
«Хорошо, что не нашли. Значит, живы, – повторила она про себя слова деда Андрея. – Хорошо…»

* * * 

Два месяца назад на хутор, в пару уцелевших домов, стоящих на высоком берегу над мутным плесом, пожаловала чужая беда. Приплыла рекой, завязла в иле и камышах.
Затемно разразилась лаем ручная лисица Малинка в своем загоне за проволочной сеткой. Лодочник Петя, пятнадцати зим от роду, продрал глаза, выбрался из дощатой бытовки и привычно окинул сонным взглядом свои владения. Метров пятьдесят лысого землистого обрыва, спуск к воде, а под стеной бытовки – четыре прохудившиеся лодки, посаженные на цепь, чтобы местные умельцы ноги им в ночь не приделали.
День выдался пасмурный, тяжелый. Под крутым берегом тихий Псекупс нес зеленую воду вдаль, по излучинам и застругам, мимо брошенных людьми наделов и мертвых аулов, к забитому песком и обломками устью и треснувшей плотине Кубанского моря. На краю обрыва, куда поднималась вырубленная в склоне лесенка, виднелись следы босых ног. Цепочкой тянулись по влажной от недавнего дождя земле, огибали лодки и терялись в пожухлой траве. Петя поднял взгляд в направлении, куда проследовал незваный водяной, – за деревьями виднелся хуторской частокол.
Петя замолотил по стене бытовки, и на шум, теряя по дороге штаны, вывалился сторож, Андрей Антонович.
– Офигел, малой? По башке тебе постучать? – Андрей Антонович неожиданно изменился в лице, увидав следы на земле: – Ах, ты ж, стерва!
Уклониться Петя не успел – Андрей Антонович отвесил ему такого леща, что в глазах потемнело.
– Опять шутки твои дебильные?! Да сколько ж можно!
– Не я это! – выкатив глаза, возмущался Петя. – Вы чо, я спал вообще-то!
В народе он слыл автором пары-тройки местных баек про страшных мутантов из речки, выползающих на берег исключительно ночью в полнолуние, и одного розыгрыша, после которого весь хутор стоял на ушах еще дней десять, а сам Петя полгода единолично чистил содержимое выгребного сортира в качестве наказания.
Мина оскорбленной невинности возымела действие. Андрей Антонович еще раз осмотрел следы, задумчиво глянул на Петю.
– Разувайся.
Как надеялся Петя и боялся Андрей Антонович, отпечатки не совпали. Следы гостя были крупнее. Андрей Антонович навесил малому предупреждающий подзатыльник и понесся на хутор, оглашая окрестности громкой матерной руганью.
Петя досадливо потер затылок, пошел к обрыву и глянул вниз. На воде, у стоявших на приколе баркаса и понтонов, качался обломок плота из гнилых поддонов и увязанных пучками мятых пластиковых бутылок. Матюгнувшись по примеру деда, Петя поплелся по следам.
В доме Курдюковых еще спали, отгородившись друг от друга занавесками из выстиранных простыней, на единственной кровати, на трех лавках и на полу. Катя открыла глаза и села, услышав звонкий стук. Поднялась и выглянула на улицу. За мутным окошком мелькало перепуганное лицо и пестрый платок соседки Галки.
– Там, в кустах, дед дохляка нашел! – выпалила она, стоило только открыть окошко.
– Шаво? – сонно прошамкала из глубины комнаты бабка Джанэ.
На лавке заворочался дядя Григорий, откинул одеяло и сел, свесив ногу и перебинтованную тряпками культю.
– Кто подох? – переспросил он густым басом.
– По реке человек приплыл! На берег вылез и помер! – крикнула Галка так, чтобы точно перебудить всю хату.
Катя уже наскоро одевалась.
– А ну-ка, грабли от меня убрал, пенек старый! – разнесся над рекой возмущенный вопль.
У рукотворного спуска к воде, под навесом лодочной бытовки, дед Андрей постелил старый брезент и уложил вытащенного из зарослей «мертвеца». Тот слабо пытался отбиваться. Рядом уже стояли тетя Даду и Фатима. Петька попытался сунуться, но дед тут же замахал на него руками.
– Чего лезешь! Бабку зови, пускай аптечку берет и самогон! – указал он и тут же снова отвлекся на «мертвеца»: – Да лежи уж, хлопец! Чего у тебя с рожей случилось?
Подобрав юбку, Катя присела на корточки рядом с брезентом.
– Знаком? – спросил ее дед Андрей.
– Нет, вроде.
Чужак в изорванном камуфляже, с перепачканным землей и запекшейся кровью лицом, в очередной раз отпихнул деда Андрея и удивленно уставился одним глазом на стоящих над ним женщин. Второй глаз залепило сплошной темной коркой. Снова посмотрел на деда, потом – на съезд к воде.
– Это что, переправа уже?
– Ага, – подтвердил дед Андрей. – А ты откуда будешь?
– Ой, хорошо! – сказал чужак. – Ой, замечательно! Вы не переживайте, хозяева, я тут у вас задерживаться не собираюсь.
Попытался встать, тут же снова тяжело плюхнулся на подстилку, скривившись от боли.
– Непруха-то какая…

* * * 

Во главе стола восседал дед Андрей, чуть подобревший от несанкционированно принятой самогонки и все вертящий в руках почерневший мундштук. Раскурить цигарку в хате он не решался. Непривычно бодрый и собранный дядя Григорий расхаживал из угла в угол, стуча по чисто выскобленным половицам приставленной к ноге деревяшкой. На лавке сидели женщины – старшая, Катя, низенькая улыбчивая Алина, черноглазая Фатима, любопытная Галка, не отводящая взгляда от чужака. Вот так и выглядел хуторской сход. Были еще тетя Тамара, Зоя Ивановна, адыгейка Даду и скрюченная от старости бабка Джанэ. Была Лиза – самая младшая на хуторе, четырнадцати зим от роду. Старшие женщины следили за девочкой и занимались домашними делами в соседней хате.
По закону гостеприимства, еду на стол выставили, и даже не самую паршивую, только визитер, уже умытый, с перевязанным глазом, к ней не притронулся, а все подозрительно поглядывал на запеченное мясо и помешивал ложкой похлебку.
– У вас, смотрю, даже мука есть… А людей нет? – натянуто улыбнулся чужак. – Слышал я, что мужиков у вас не осталось, только не думал, что все на самом деле так плохо. Как вы за берегом приглядываете? Неужели девок под ружье поставили?
Покосившись на Фатиму, Катя заметила, как та глубоко вздохнула и сжала подол платья. Катя осторожно ткнула ее коленкой в бедро, мол, ну чего ты, ладно уж. Фатима стукнула ее локтем в бок. Если бы взглядом можно было поджечь – чужак уже обуглился бы в головешку, даже трижды.
– А это не твоя забота, – ответил Григорий. – Ты угощайся, давай, и рассказывай, каким течением сюда пожаловал. Как бишь тебя?
– Ясень. Имя мое вам вряд ли что-то скажет, а вот прозвище наверняка слыхали.
Парень посмотрел на деда Андрея, но тот лишь головой покачал. Перевел взгляд на Григория.
– Не припомню, – сказал тот. – Ты из охотников, выходит?
– Да, из лагеря у Лисицыной балки, – кивнул парень и тут же опустил взгляд в тарелку. – Там у плотины водохлеб повадился людей таскать, мы после заката засаду ему устроили. Такой бой случился! Нас четверо было, когда я по башке получил каменюкой, а очнулся, вот, один, да еще черт-те где. Автомат казенный утопил. Вы не переживайте, сейчас отдохну немного и уберусь. Видел, у вас тут судно есть, может, дадите на время? Сами знаете, наши потом обратно пригонят.
Григорий улыбнулся.
– Да что корыто это старое! И ты не переживай, здесь вашим людям всегда рады. Сейчас пошлю кого-нибудь к заставе у Бакинской, пускай приедут и клячу лишнюю приведут. Самому-то, наверное, тяжело с ушибленной ногой ковылять.
Парень нахмурился. Григорий заулыбался шире.
– Да что уж вам…
– А нам не впадлу хорошему человеку помочь! Скажи, старый? – кивнул он деду Андрею, потом кивнул девушкам: – И вы скажите, чья это земля? Охотников земля, весь этот берег, и противоположный – тоже. Всем тут распоряжаются, а мы только потому и живы, – в тоне Григория проскользнула насмешка. – Надо ведь долг добром отдавать.
– Но я…
– Но тебе от охотников лучше подальше держаться, как бишь тебя, Тополь?
Парень сглотнул.
– У нас тут, на переправе, народ всякий днюет и ночует иногда. Но вот брехуны и крысы – этих мы не приваживаем, а в речку бросаем, – сказал Григорий.
– Слушайте, я же вам ничего плохого не сделал и не собирался!
– Нам почем знать, Бамбук? На тебе этикеток не водится, морда битая, плот твой точно не водохлеб разнес. Ты его не видел ни разу в жизни, раз целый тут сидишь. Я б поставил на пару-тройку гранат из алюминиевых банок. Камуфло чужое, не по размеру, и ноги у тебя такие, что вряд ли ты в ботинках часто ходил.
– Скажи, мил человек, а что вы на этом недоразумении сплавляли? – спросил неожиданно дед Андрей. – Честные люди ночью на берегу сидят.
– А ты как думаешь? – сказал за парня Григорий. – Степняки в предгорьях делянки небольшие держат, плотно заросшие одной всем знакомой веселящей травой. Потом собирают эту радость и барыжат аж до Крымска и Армавира. Достоинство кочевого образа жизни, так ведь?
Катя подумала, что по всем приметам, чужак сейчас размышляет о том, как бы ловчее выскочить в окно и дать деру. Взгляд был уж больно выразительный.
– И на любой стороне им фартит, и только охотники за такие дела на своей земле не базарят, а сразу ногами кверху подвешивают, кто попадет. Вот и вылазят эти деловые люди, как тараканы на кухне, – ночью, пока не видно.
Парень со злостью саданул кулаком по столу, так что подпрыгнули тарелки, и тут же скривился от боли.
– Да задолбали издеваться! Вы хоть знаете, почему твари эти нам проезду не дают? Думаете, о вас заботятся?! Им проценты подавай, такие, чтобы больший кусок был! Ну, а чо, давайте, посылайте до заставы, пускай приезжают, порядок наведут!
Григорий оперся о край стола и гулко засмеялся.
– Вах, герой! Это все, брехло поганое, или еще что сказать имеешь?
Насупившись, парень качнул головой:
– Моя братия дурью не торгует. Заводик у нас в лесу, самогон делаем из ягод и корешков. Обычно возим тележками в объезд, а тут решили схитрить и выше по реке переправиться. Ну, и патруль – как с неба свалились.
– И что, весь товар потонул? – оживился дед Андрей.
– Да откуда мне знать! – раздраженно воскликнул парень. – У меня двух братьев порубили, один утоп, наверно.
– Вот ведь незадача. Главное – ни за что люди померли, – весело сказал Григорий. – Жили себе тихо, мирно, лет десять назад соседей не резали за коров, караваны не разоряли по берегу водохранилища.
– Ну, а вы сами?..
– А мы сами землю свою защищаем! У меня в ней двое сыновей, жена и дочь лежат, прямо за околицей. В ряд с родичами всех, кто в этой комнате сидит. Говоришь, людей у нас нет? Так откуда им взяться? Лет двадцать уже не родятся так быстро, как мрут. Устали мы здесь от войнушек, поэтому скажу так: пускай все решают, что делать будем.
Григорий наконец-то сел. Неловко рухнул на скрипнувший стул, выложил на стол черные, задубевшие от работы руки.
– Чего думаешь, дедуля?
Дед Андрей пожал плечами.
– Да кому этот нужен, людей еще по его душу гонять? Сам, поди, свалит. Пожрет вон, отлежится и уйдет. Уйдешь ведь?
– Я к вам жить и не напрашивался, – ответил парень. – Не дурак я, и вижу, когда мне не рады.
– По мне, так башку открутить и кинуть туда, откуда вылез, – сказала Алина. – Пускай себе плывет.
Фатима согласно кивнула.
– Я думаю, нам какое дело? – быстро сказала Катя. – Это охотников работа. Приедут и спросят – тогда и скажем. А не приедут, значит, и не особо ищут его. Пойдет потом, куда хочет.
– Ты не думай, что это только к тебе здесь такое отношение, – сказала Галка парню. – У нас с пришлыми всегда одинаково. Слишком уж много разных людей через реку путешествует, – она посмотрела на Григория: – Не надо сюда охотников, и так сами опять пожалуют.
Григорий сдвинул густые брови, задумчиво глянул в окно. На дворе Зоя Ивановна, босая, зато с покрытой платком головой, выпустила гусей, и те шумной драчливой толпой рванулись на волю, запылили по дорожке. За ними напряженно наблюдала с привязи у соседнего крыльца Малинка. Маленькая лисица, еще кутенок, была гусями и щипана, и бита, только все не оставляла попыток поохотиться.
Придет осень, и из тех гусей, что пустят под нож на зимние запасы, пятую часть отдадут охотникам. И с урожаем огородным так же, и с рыбой из реки, да не всей, а только той, что в пищу пригодна, и с платой за переправу. Тянет охотничья дружина кровь с земли, которую стережет. Ресурсы, людей вот тоже ей подавай, в обслугу, да и не только. Потом будет зима, холод, бескормица…
– Вот что, – сказал Григорий. – Судна мы тебе, конечно, не дадим никакого, но и на заставу весточку посылать не станем. У нас здесь порядки простые: хочешь уйти – выметайся со двора, хочешь остаться, пока ковылять тяжело, – оплатишь постой работой. Если говно какое-нибудь сотворишь и смотаешь удочки, наши ходоки тебя и под землей отыщут, ты даже не смотри, что это девки. Я достаточно доходчиво объясняю?
– Вполне.

* * * 

Ночи становились длиннее, белесая полоса песка на соседнем берегу реки таяла, потом и вовсе скрылась под водой. Понтоны, в середине лета прочно стоявшие на неровном дне, теперь поднялись, закачались от налетающего ветра. И течение реки пошло живее, значит, в горах уже прошли первые дожди, скоро на равнине тоже станет сыро, а дороги превратятся в жидкую топь.
Но пока случались еще солнечные дни. В один из них, заряжая на крыльце потрепанную жизнью винтовку перед дежурством на речке, Катя взглянула на открытую дверь сарая с разложенным на сене одеялом, развешанные на просушку штаны, перепачканные илом и грязью, выложенный под стенкой огородный инвентарь на починку, и подумала, что как-то незаметно чужак задержался на хуторе. Можно сказать даже, почти своим стал. Вроде сначала порывался уйти, потом за любую работу браться стал, дяде Григорию и деду Андрею вовсю помогать.
Вот и теперь мужчины готовились навести постоянную переправу, а пока только баркас ходил от берега к берегу, обслуживая первых путников – предвестников большого сезонного движения по равнине. Были среди них челноки, на своем горбу прущие неподъемные баулы с разнообразным барахлом, отряды ходоков из дальних рейдов, посыльные с хуторов и аулов.
Катя вышла на береговой выступ, с которого хорошо просматривалась вся переправа, села на рассохшуюся скамью рядом с Галкой.
– Там обед уже готов, Зоя Ивановна с огорода всех позвала.
Григорий бряцал и звенел чем-то в бытовке. По берегу, радостно тявкая, носилась Малинка, задрав пушистый хвост, прыгала на качающиеся по ветру метелки травы, как на норовистую добычу. Дед Андрей, а с ним и Ясень, забравшись по пояс в воду, искали и конопатили щели в покрытых рыжими потеками бортах понтонов. Ясень давно сбросил рубаху, пересеченная парой старых шрамов спина покраснела от солнца.
– А он вроде ничего так, да? – сказала Галка, глядя вниз и будто ни к кому не обращаясь.
Она тяжело вздохнула и откинулась назад, упираясь ладонями в край лавки, задрав лицо к солнечному небу. Винтовку Галка уже оставила, прислонила к колену в предвкушении отдыха.
– Только уйдет, наверное.
– С чего? – удивилась Катя.
Галка пожала плечами:
– Сам так сказал. Он ведь – из кочевых, что ему у нас тут делать, на одном месте? Степняки к холодам уходят куда-то, вместе зимовать. Как думаешь, а что, если попро…
Над рекой разнесся дикий вопль, и эхо подхватило его, понесло швырять по берегам. Инстинкт действовал прежде разума. Катя вскочила боком, перехватывая винтовку за цевье, прижала приклад к плечу, повела прицелом, просматривая берег и качающуюся от ветерка зелень. Коротко дернула стволом вниз, сняла с предохранителя и потянула затвор. Снова подняла оружие. Среди листвы метнулось что-то, тут же вновь исчезло из вида.
Мужчины встрепенулись, поспешили на берег, увязая в липком иле. Дядя Григорий выглянул из бытовки, чертыхнулся, заковылял к домам. Лисица Малинка, став мгновенно очень толстой и круглой из-за вздыбившейся от ужаса шерсти, опрометью бросилась в кусты.
– Люу-у-уди! Убива-а-ают!
Галка вприпрыжку неслась вниз по склону. Отпихнув с пути Ясеня, стремящегося первым добраться до оставленного на берегу дробовика деда Андрея, она вскочила на понтон, подняла оружие, с тревогой разглядывая противоположный берег.
– А-а-а-а!
Из зарослей вырвался всадник на хрипящей, расшвыривающей клочья пены кляче, понесся вдоль воды. Следом ломанулось что-то бесформенное и темное, а за ним еще…
Катя медленно выдохнула и нажала спусковой крючок. Выстрел слился с еще одним, раздавшимся с понтона. Неведомое животное, покрытое слипшимися клочьями длинного меха и гнилыми язвами, сбилось на середине шага и покатилось кубарем. А перед ним, пару ударов сердца спустя, споткнулась взмыленная кляча, кувыркнулась, сбрасывая седока. Второй зверь грузно перепрыгнул через упавшего собрата, лягнув его задними лапами. Катя выстрелила снова. Оглушенный падением человек вскочил и, шатаясь, кинулся в реку. Упал на четвереньки на мелководье и забарахтался, пытаясь добраться до глубины.
– Убива-ают! – снова заголосил он.

* * * 

На застеленной старым плотным целлофаном палубе баркаса возились с ножами дед Андрей и Григорий. Чавкали и плескались сортируемые по трем разным тазам звериные потроха. По ветру неслась душная вонь мясца, протекшая кровь капала в воду, и в солнечном свете можно было заметить, как в толще под бортом баркаса замерли в неусыпном ожидании темные рыбины. Из рода тех, что двадцать лет назад принимались пощипывать спущенные с причала в воду ноги, только теперь уже куда крупнее.
Лиза примерилась и швырнула гальку. Та не проскакала блинчиками, а плюхнулась и ушла на глубину. Пугливая рыба заметалась и исчезла.
– Дядь, чего ты? Дайте посмотреть!
– Поди отсюда, а? Неча тут детям пялиться, – ответил высунувшийся из-за борта дед Андрей. Его обветрившееся лицо было забрызгано мелкими красными капельками.
– Ну, деда-а-а!
Девочка была хорошенькая, как картинка в старом журнале. Чистое личико без признаков язв и оспин, густые волосы, заплетенные тугой косой. Мягкие белые руки, не изгаженные работой. Вид портила разве что ветхая одежка, перешитая после чужих людей, но в ящике у Лизы хранились и красивые платья-сарафаны, мало ношенные, а то и вовсе новые, оставленные на особый случай, который должен был наступить совсем скоро.
В хате наверху Тамара и Даду отпаивали трясущегося и заикающегося гонца, в грязных выражениях сокрушающегося по поводу загнанной кобылы. Петя сидел в тенечке под стеной бытовки и пытался на свое усмотрение собрать из двух дохлых моторов «казанок» один рабочий. Женщины, подставив солнцу зады в пестрых юбках и платьях, копались в огороде. Жизнь хутора, внезапно обретшая яркие краски в момент близкой опасности, теперь вновь завязла привычным болотом.
– Ну, да-а-айте посмотреть! Дайте! Дайте! – продолжала нудить Лиза.
– Да что за!.. – возмутился дед Андрей и даже обрадовался, увидев Ясеня, спускающегося к воде с очередным тазом. – Эй, хлопец, спровадь девку отсюда подальше.
– Никуда я не пойду! – возмутилась Лиза.
Ясень передал таз на борт и улыбнулся.
– Да чего там рассматривать? Шкура да потроха, ничего особенного. Зверь тут у вас скучный – тупой и мелкий. Ничего интересного.
Лиза аж поперхнулась от неожиданности, как и всякий подросток, которому скажут, что его игрушки, страшилки и тайные шалаши – чушь собачья, и даже тухлого яйца не стоят.
– А ты, как я посмотрю, большой знаток, – сказала она, невольно подражая интонациям мамы Тамары.
– Ага, – весело согласился Ясень и задрал подол рубахи, демонстрируя темный бугристый рубец, тянущийся поперек впалого живота. – Такое видала когда-нибудь? На Лабе в песчаных норах живут такие черти – сами темные, как сажа, а лапищи длиннющие, и с крюками на пальцах. Подцепит так за кожу, сквозь любую одежду, и утащит под землю. Очень любят маленьких деточек вроде тебя.
– Я тебе не маленькая деточка!
– Тогда чего ведешь себя, как дитятя?
Лиза покосилась на баркас, потом наверх, где сидела на посту с винтовкой на коленях прикрывшаяся косынкой от солнца Катя.
– А расскажи еще что-нибудь такое, а? – вполголоса попросила она. – Этот черт тебя что, в нору утащить хотел?
– Хотел, да зубы обломал. Он меня как пырнул в брюхо – думаю, все, конец. По земле поехал и схватился за что-то. Да как замахнусь!..
На палубе баркаса громовым раскатом расхохотался Григорий.
«Вот же брехло собачье!» – донеслось до Ясеня.
Он взял Лизу за руку и повел в сторону.
– Но это скучная история, такое у нас много раз бывало. Вот хочешь, расскажу лучше, как мы с братцами Кубанское море обойти решили, и что из этого вышло? Вот это уж точно две недели ада было…
– Лиза, ты куда подевалась?! – заорала Катя, глядя с обрыва.
Ясень досадливо качнул головой.
– Здеся! – крикнула в ответ Лиза.
– В дом иди, чего лазишь по кушерям!
– Ну, Ка-а-ать… – затянула Лиза с уже знакомыми нудными нотками.
– Ничего, – сказал Ясень и подмигнул. – Это она вредничает. А ты в другой раз приходи, я как раз историй навспоминаю.
– Лиза! – опять крикнули сверху.
– А когда приходить?
– Когда хочешь. А лучше – как стемнеет, и в хате спать лягут. До ветру выйдешь, и приходи, я тебя ждать буду. Только старшим не говори, заругают, небось.
И подмигнул. Лиза подмигнула в ответ, поскакала по лесенке наверх, не оборачиваясь, но широко улыбаясь. Ясень медленно поднялся следом. Катя встретила его неприветливым настороженным взглядом.
– А куда вам это мясо? – поинтересовался он, усаживаясь рядом. – Оно же фонит, небось, как печенка моего папаши, который в день Звезды в Кубань занырнул.
– На охоту. По ловушкам разложим, крови нальем. Но сейчас рано, нужно, чтоб стухло немного.
– Кого бить собрались?
– Да всяких. Осень скоро, вся нечисть к теплу потянется и к переправе – на запах людей и скотины.
– И кто охотиться будет, неужели опять бабье? Как ты вообще из этой дуры палишь? У тебя же не плечо, наверное, а сплошное синячьё!
– Не подходи к ней, – неожиданно сказала Катя.
– Чего? – удивился Ясень.
– Ты слышал. Даже не смотри в ту сторону, она уже просватана, весной заберут ее отсюда. Случится что – жених тебя за муди подвесит.
– Вот как даже? Это он, выходит, продукты вам возит, вон, даже мука есть – это ж надо, пшеницы нет почти, а мука у вас есть! И тряпье ей, бусы всякие. Кто ж этот жених?
Катя молчала, глядя с берега вниз, на искрящуюся в лучах речную воду.
– Сандро, – сказала она наконец.
– Есаул Сандро? – ошарашенно переспросил Ясень и присвистнул, и засмеялся. – Да он же почти старик! Теперь понятно, чего вы ее так бережете. Дорогой товар, штучный?
– Ага, а ты давай порасскажи, как и с кем нам здесь жить. Нашелся специалист по семейным делам. Не нравится – ты тут все равно никто, вали, откуда появился.
Ясень вскочил и навис над ней. Несколько мгновений Катя смотрела ему в потемневшие глаза.
– И чего? – спросила она.
Молча развернувшись, парень быстро пошел прочь.

* * * 

Ночи стали холоднее, по поднявшейся в русле воде поплыли сухие листья. На равнине, в качающемся на ветру сухостое, виднелись последние отчаянные клочки пробившейся зеленой травы. Как всегда, по смене погоды дядя Григорий слег, мучаясь болью в давно отнятой ноге.
В доме Курдюковых, хоть название хаты и было давно лишь условностью, потому что жильцы ее носили разные фамилии, и ни один из них не был родственником сгинувшему пару лет назад последнему Курдюкову, стали плохо спать. Больной стонал во сне, от его сильного голоса казалось, что в такт начинают позвякивать стаканы и рюмки в шкафу. В темноте на дворе тявкала Малинка, успокоилась лишь перед самым рассветом.
От стука промаявшаяся всю ночь бессонницей Катя открыла глаза, поднялась с расстеленной на лавке постели. Приоткрыла дверь, выглянула.
– Катюша… – взволнованно бубнил стоявший на крыльце дед Андрей. – Поди сюда, помоги мне, а? Там малому худо, прикорнул, я все добудиться не могу…
Катя накинула куртку поверх халата, сунула ноги в обрезанные резиновые сапоги, поплелась за трясущимся от волнения дедом Андреем. Река под обрывом была накрыта туманной дымкой, призрачные белые клочья ползли вниз по течению, перехлестывали через край обрыва и таяли на траве. Вдали ритмично чирикала какая-то ночная птица.
– Петька! – позвал дед Андрей. – Ну чего ты, Петька! Говорил же, холодно уже, неча на дворе спать…
Мальчик неподвижно лежал в траве. Катя, как завороженная, подошла ближе, наклонилась и уставилась в белое, словно светящееся в сумерках лицо. Глаза были открыты и смотрели в небо, на виске чернела глубокая рана.
– Вишь, совсем малой сдурел, – сказал за спиной дед Андрей. – Ты его потолкай, може, у тебя получится…
Катя попятилась и, запнувшись, с коротким вскриком полетела на землю. Ладони увязли в чем-то липком. Оттолкнувшись ногами, девушка отпрянула и тут же крикнула снова. Рядом с ней, среди высокой пожухлой травы, лежала лисица Малинка со вспоротым брюхом.

* * * 

На востоке загорелось тусклое утро. Дед Андрей сидел на завалине, подальше от всех. Если присмотреться, можно было заметить, как плечи его трясутся от сухого беззвучного плача. Закрывшись в доме, рыдала и выла Зоя Ивановна.
Найдя на берегу покойника, беглецов хватились не сразу, а только когда хмарь за окном окончательно посветлела.
– Лиза! Лизавета! – орала тетя Тамара, бродя по берегу и с надеждой вглядываясь то в поле, то в темные заросли под косогором.
В палисадник под окнами дядя Григорий, еле наступая на приставленную к ноге деревяшку и шатаясь, вынес самодельную карту, испещренную сотнями пометок, разложил на дощатом, обтянутом клеенкой столе под кустом вербы. Женщины стояли над ним в круг, уже одетые, собранные, с заряженным оружием.
– Мальчик закоцубший уже, значит, давно было. Лодки нетронутые стоят, ключей отомкнуть выродок сучий не нашел. Вплавь перебраться – Лизка плавать не умеет, наверняка побоялся утопить. Значит, по берегу, а путей здесь немного. Может к Дышу пойти переправы искать, – закостеневший палец обвел на карте неровную линию реки, – или попытаться обойти приток с другой стороны и выйти на трассу. Ушли они давно, но шанс есть, что с девкой он быстро идти не сможет – надо попытаться догнать, пока до людных мест не добрался. Значит – двое в одну сторону, двое – в другую.
– Кому-то до заставы нужно, – сказала Фатима.
– Нужно, – согласился Григорий, – да только вы туда не пойдете, людей у нас слишком мало, а в погоню я вас по одной не пущу. У Пети из сарая дробовик пропал. Значит, вооружен, скотина. Пошел бы я, да вам только обузой буду. Дед вон поплывет на лодке, дайте его только в чувства привести.
– Но… – попыталась возразить Галка.
– Нет, приведу, не сомневайтесь, или сам поплыву. А теперь идите все. Вы, – указал он на Галку и Фатиму, – к шоссе, а вы, – настал черед Кати и Алины, – к устью Дыша, вот здесь посмотрите на карте, где уже лет десять плотина разломанная лежит…
* * * 
Вдоль берега тянулись бесконечные заросли с редкими и узкими проходами к воде, вырубленными в перекрученной баррикаде стволов и веток. Река закладывала петли по равнине, женщины шагали, стараясь не удаляться от русла – беглецы, если шли они в темноте этим путем, наверняка держались так же, чтобы не заблудиться на поле.
Местность вокруг была пустынная. Вдали от человеческого жилья даже животные попадались реже, и те, в основном, совершенно мирные. В полдень, различимый только по наручным часам, а не по все тому же низкому серому небу, Кате и Алине повстречались буренки. Тощие облезлые коровы, какая-то – с тремя рогами, какая-то – с одним глазом во лбу и болтающейся на холке ногой, и ни одной нормальной, медленно бродили вдалеке. Судя по выеденной и вытоптанной траве и кучкам навоза, попадавшимся на пути, здешняя земля была теперь чьим-то выпасом.
– Может, они были здесь ночью? – с надеждой сказала Алина.
Но пастухов они так и не увидели, словно те намеренно спрятались, вовремя заметив приближающихся чужаков.
Чуть погодя сделали привал. Расстелили куртки на земле, запалили небольшой костерок и выпили по кружке травяного чая вприкуску с сушеным мясом и сухарями. Катя понимала, что без этого они обе долго не выдержат и свалятся от усталости, но трезвый разум все равно не мог подавить ощущение стремительно уходящего, мгновение за мгновением, ценного времени.
– Вот же дура-то, а… – с досадой сказала Алина.
Катя поперхнулась, мучительно закашлялась, прикрывая рот. На ладони остались черные капли. Затеплилась растущая с каждым приступом кашля мучительная боль в груди, но от следующего глотка чая опять свернулась, затихла до следующего раза. Алина задумчиво расковыривала болячку на руке.
– Лиза, что ли?
– А кто ж еще? Вырастили козу тупую, жила бы себе потом в поселении, уважаемого человека женой, а ушла – с кем, куда, почему? Вон, Тома с ума сходит, всю жизнь положила, чтобы одного-единственного здорового ребенка на ноги поставить… Что она будет делать на равнине – от радиации и химикатов дохнуть? Это ведь для нее единственный шанс был – не выживать, а жить…
Говорить было не о чем, поэтому дальше молчали, экономя силы. А чуть позже наткнулись на плохо замаскированные песком следы стоянки.
Чем дальше ходоки продвигались по необжитой территории, тем вернее становились приметы таящейся в земле отравы. Трава стала сереть, и в ней попадались выбеленные временем острые кости. Старые деревья, стоявшие здесь двадцать лет назад, были искорежены, как в припадке судорог, низко склонившиеся ветки врастали в землю, змеились под ногами, ложась зигзагами и сплетаясь в узлы. Из куста с острыми черными листьями на путниц бросилась какая-то тварь, когда-то наверняка бывшая собакой, но теперь теряющая по дороге куски мяса с оголившейся хребтины. Боясь выдать погоню звуком выстрела, Алина напала на зверюгу с камнем и пробила той голову метким броском. Заметила еще движение в зарослях, метнулась туда, подхватив еще один камень, и тут же что-то хрустнуло, женщина с криком повалилась на землю.
– Чего там? – испугалась Катя.
– Черт, черт, черт, – причитала Алина, катаясь по траве.

* * * 

На привал спустились к воде. Катя своим ходом, Алина – на спине у Кати. Расположились под шатром темных ветвей, отыскали плавник для костра. День заканчивался, а с ним подошли к исходу остатки сил.
– Завтра выйдешь, а меня тут оставь, – говорила Алина. – Сама уж управлюсь как-нибудь.
Возразить было нечего. Обе знали, что приток уже рядом. Пока не стемнело окончательно, на горизонте можно было рассмотреть неровную линию зарослей, тянущуюся вдоль его русла. Не дошли-то, получается, совсем чуть-чуть. Алина закатала штанину, попыталась стянуть сапог. Катя увидела, что нога ее, выше обуви и тряпки-онучи, покрыта подсохшими корочками язв. Заметив ее пристальное внимание, Алина буркнула что-то, одернула штаны и улеглась на расстеленное одеяло, свернувшись калачиком.
– А нога? Дай, я посмотрю!
– Не надо уж, только больнее будет.
В темноте чуть слышно плескалась вода о прибрежные валуны, перешептывались деревья под ночным ветерком. Мир вокруг крошечного костерка, разведенного на берегу, накрывал чернильный мрак. В закрывших небо тучах не находилось ни единого просвета.
Когда Алина ровно засопела, а Катя уже едва сидела, борясь со сном, невидимое полотно воды пришло в движение. Раскатившаяся волна ударила в берег, послышался шелест падающих с высоты струй воды. Женщины встрепенулись, быстро затушили огонь.
– Ф-ф-ф-ф-ф-ф…
Их лиц коснулась волна теплого воздуха, пахнущего тиной и бензином.
– У-у-уф! Уф!
А следом по ушам ударил отвратительный скрежет. Казалось, даже мышцам и костям передалась вибрация давящей на барабанные перепонки звуковой волны. Звук оборвался так же неожиданно, как появился. Наступили тягучие мгновения тишины окружающего мира и звона в голове.
– Мамочки, – прошептала Катя и не услышала собственного голоса.
– Уф! Уф! Уф! – снова завелся невидимый исполин. – У-у-у-у-уф!
Земля ритмично задрожала, затрещали разламывающиеся деревья, когда нечто ринулось сквозь заросли. Вокруг в темноте стали падать ветки и мелкая щепа. Катя на четвереньках поползла в проход, по которому они совсем недавно спустились на берег. Невидимое чудовище было где-то сверху, это подсказывали ударяющие по спине деревянные обломки. И вот оно перевалилось через склон и оказалось на берегу.
– У-уф! Ф-ф-ф-ф-ф…
Катя прижалась к земле, до боли напрягая глаза и пытаясь разглядеть хоть что-нибудь. На фоне беспросветного неба расплывалось нечто темное, плавно покачивалось, как кисель в плошке.
– Ф-ф-ф-ф-ф-ф-ф-ф…
Гигант испустил тяжелый вздох и затих. Над полем зажегся белый огонек, так резко, словно кто-то включил фонарик. Светящаяся точка стала расширяться, пока не превратилась в белый шар. Наверное, он должен был вырвать из мрака расправившуюся с деревьями громадину, но свет разливался в воздухе, не встречая никаких препятствий. А чуть дальше зажглась еще одна точка, и еще, и еще…
Десятки светящихся шариков раскачивались над землей, то выше, то ниже. Катя затаила дыхание. По позвоночнику прошлась холодная волна, заставляя волосы на затылке зашевелиться. Хотелось броситься бежать или зарыться в землю с головой, но тело просто оцепенело.
Шары одновременно моргнули. На мгновение наступила темнота, потом холодный белый свет вспыхнул вновь. Один из шаров завибрировал с электрическим треском и лопнул, рассыпавшись искрами. Следом завибрировал второй. Светлячков в воздухе накрыла цепная реакция, последние ослепительные точки опустились к земле и погасли. Вновь стало темно.
Потрясенная Катя чуть пошевелилась, сбрасывая с себя насыпавшийся мусор, и тут же вздрогнула от резкого протяжного звука. От страха сердце пропустило удар. Но это был всего лишь пронзительный вой какого-то ночного животного.
– Катя! – позвала ее плачущим голосом Алина. – Катя, ты где!

* * * 

Утром на берегу зияла широкая просека с расщепленными пнями и россыпями мелкоизмельченной щепы. Раскололись несколько крупных валунов, попавшихся на дороге невидимому гиганту из реки. На траве остались большие круглые подпалины.
Оставив напарницу в наскоро сооруженном шалаше на берегу, Катя обошла по широкой дуге следы неведомого речного чудовища и быстрым шагом двинулась дальше. Здесь русло вновь изгибалось, ровная прибрежная полоса зарослей распадалась, превращаясь в редколесье. Деревца, выросшие на бывшем поле, были небольшие, раскидистые и сплошь покрытые колючками. Кустарник глухо переплетался, пройти здесь незаметно было сложно, и Катя обрадовалась, увидев свежие сломанные ветки.
Она прибавила шагу, яростно продираясь вперед и не замечая впивающихся в руки и одежду колючек. И даже не сразу заметила приближающийся треск.
– Эй! – окликнули ее.
Женщина замерла.
– Эй! Ты – человек?
Голос она узнала, хоть и не ожидала услышать его здесь и сейчас. Совсем близко кто-то с громким щелчком перезарядил ружье.
– Я – человек, не стреляй, – громко сказала Катя.
Стало тихо, потом тот же голос неуверенно переспросил:
– Это ты, что ли?.. Помоги!
Яростно ломая ветки, Катя двинулась вперед.
Ясень стоял на ногах нетвердо, поэтому привалился спиной к посеревшему от времени обломку старого дерева. Руки, сжимающие оружие, крупно дрожали. Куртка на боку была разорвана и пропитана кровью, которая продолжала течь, несмотря на неловко прижатую тряпку, пропитывала штанину и капала на землю.
– Где Лиза? – спросила Катя.
– Как хорошо, что это ты… Видела их? Помоги мне перевязаться, а? Смотри, как порвали…
– Говори, где она!
Побелевшее от потери крови лицо Ясеня исказилось в непонятной гримасе. Он попытался поднять ружье, но Катя оказалась рядом раньше, схватилась за ствол и рванула в сторону. Старый дробовик, принадлежавший когда-то деду Андрею, а потом перешедший к Пете, описал дугу в воздухе и с треском затерялся в кустах.
– Ты не понимаешь! – вскрикнул Ясень. – Они здесь где-то ходят! Что ты сотворила! Как же мы теперь…
Он попытался кинуться на нее и сорвать с плеча ремень с оружием. Катя отступила, и Ясень повалился на землю. Стиснув зубы от ярости, Катя пнула его в разорванный бок.
– Где она?!
Ясень заорал, потом заскулил.
– Я не хотел… понимаешь?.. Но их было… так много… А она испугалась, побежала…
– Где?
– Там… на берегу…
Лиза и в самом деле нашлась у самой воды. Девушка скорчилась за корягой, словно пыталась спрятаться, измазанные в крови обрывки пестрого платья были разбросаны вокруг, качались в мутной жирной пленке, покрывающей береговую кромку. Растрепавшаяся коса зацепилась за сук, и тело так и осталось сидеть с запрокинутой головой, и даже не подходя ближе, можно было понять, что от лица у Лизы не осталось ничего.
Катя подумала, как она сейчас завернет то, что осталось от девушки, в одеяло, как понесет ее на руках к Алине, а потом они вдвоем поплетутся на хутор, надеясь, что дни и ночи будут достаточно холодными. С телом путь займет много времени, в это время девочка Лиза, которую они берегли всей своей большой семьей, будет разлагаться. А потом они принесут ее и покажут… матери, деду Андрею, бабке Джанэ, дяде Григорию, Зое Ивановне, Даду, Галке, Фатиме… Что им сказать? Они вернули им Лизу?.. К горлу подступил липкий ком.
– На что ты надеялся? – ровным голосом спросила Катя у остановившегося где-то за спиной Ясеня. – Она же тепличная совсем была, куда ты ее хотел отвести, украв из дома, убив ее брата?
– А сам он… – устало сказал Ясень. – Ведь просил по-хорошему ключи отдать. Все остались бы живы, все счастливы… Там, ниже по течению, лагерь есть, у самых аулов. Скоро они снимутся и пойдут на зимовку. И мы бы с ними… Ей хотелось стать свободной, я ей рассказывал… У нас – не то что на этом вашем бабьем хуторе!
– Конечно, именно о ней ты только и думал.
Кажется, Ясень рассердился и даже попытался что-то сказать. Успел набрать в рот воздуха, чтобы ответить ей. Но стоящая к нему спиной женщина внезапно развернулась, и приклад ее винтовки врезался ему в челюсть. Оглушенный ударом, Ясень повалился на спину.
Катя присела, спустив с плеч тощий походный мешок, достала со дна моток веревки. Ясень захрипел, попытался отползти.
– Ты не бойся, я тебя убивать не стану. Просто отправлю туда, откуда ты к нам вылез…

* * * 

На дворе, в густой и беззвездной осенней ночи, не смолкали крики Тамары. Катя лежала на тюфяке, пряжка пояса больно впивалась в живот, но сдвинуться сил уже не было. Кто-то вошел в сторожку, присел на корточки рядом, у изголовья.
– Ты как? – усталым голосом спросила Галка.
– Жить буду, – ответила Катя, прислушиваясь к чему-то скользкому и липкому, давящему на горло изнутри.
Отвратительное ощущение не исчезало второй день. С тех самых пор, как она последний раз видела Лизу, погребенную теперь в норе на берегу реки. И Ясень тоже был с ней рядом, их разделяла только пара десятков шагов и кромка воды.
– А…
– Нет, через плотину не переправлялся никто, наверное, другим путем ушли, – сказала Катя, и в ее словах не было ни капли лжи.
– А может, оно и к лучшему? – шепотом спросила Галка. – Хоть землю посмотрит, а то здесь у нас – тоска смертная, или старик ее этот дома запрет и беречь от сквозняков будет.
– Старик? – переспросила Катя. – Ему ведь лет сорок пять, вроде. Мы с тобой здесь до такого почтенного возраста не доживем. А у степняков старики и того моложе.
Она хотела засмеяться, но ощутила, как в горле поднимается ком, и громко, мучительно закашлялась. Из открытого рта на тюфяк потекло что-то черное и липкое.

Сергей Семёнов
Снежный охотник

Лютует за окошком зимний ветер. То вдовой безутешной зарыдает, то по-волчьи в трубе завоет. Сметет снежную крупу с навеса крыши, бросит на раму – точно крохотные коготки поскребут по стеклу. Опять к вечеру непогодится.
В избе тихо, только и слышно, как мышь за стенкой скребет, да полешки в подтопке потрескивают. Матвейка поближе к теплу жмется – сел у печки, дощечки с деревянными кубиками перекладывает, что-то опять мастерит. Поиграет немного, да снова глянет на кухню, где отчим на охоту собирается.
Уйбаан натянул тулуп, проверил обрез с патронами. Рюкзак за спину, да пику батькину под рукав приладил. «Стальной зуб» меж двумя коренными сунул, языком поправил. Вроде все, можно идти.
– Дядя Ваня опять чучуну бить пошел? – вопросил мальчуган, глядя на мамку.
– Да, сынок, – склонила голову длинноволосая красивая женщина с усталым взглядом. Поправила воротник вязаной кофты, тяжело поднялась с кушетки. Ааныс уже на последнем месяце, живот большущий, еле ходит. «Дочурка будет», – уверенно говорит тетя Надя. Бабку не обманешь, у старухи глаз наметанный. Только глянет разок – и все, скажет – как отрежет. К ней все девки брюхатые ходят, чтобы про будущего ребенка узнать. И хоть бы раз ошиблась.
– Подрасту – возьмешь с собой? – глаза Матвейки вспыхнули озорным огоньком.
– А как же, маленький охотник, – Уйбаан улыбнулся и потрепал мальчонку по голове. – Потерпи еще немножко. Скоро вместе за лохматым пойдем.
– Ты береги себя, – тихо шмыгнула Ааныс, склонив голову. Переживает, боится, а понимает все равно, что больше некому сейчас идти. – Про нас помни.
Ааныс – добрая, работящая, и его, Уйбаана, любит сильно. Когда Оленька его умерла, взял ее замуж через год вместе с сынишкой. У Ааныс мужа-то лихорадка забрала, мучился долго, да так и не выходился. Горе горем, а женщине молодой без мужика совсем туго. А Матвейка, хоть и не родной сын, а Уйбаан его все равно любит, как своего. Смышленый, веселый, и помощник хороший растет. Мамке и отчиму всегда подсобить за радость. И правильно тетя Надя говорит – детей чужих не бывает.
Громыхнуло в сенях, дверь отворилась, впуская в избу облачко морозного воздуха. Через порог шагнула тетка в медвежьей шубе с двумя ведрами снега. Поставила у печи, стряхнула снежинки с седеющих волос.
– Уже собрался, Ваня? – с волнением спросила женщина.
– Да, надо идти, – ответил охотник.
– Ну, с богом, с богом, – закивала старуха. Бабка тоже мокроту разводить не любит. Переживает, а виду не показывает. Нечего сопли распускать, когда мужик на дело опасное собирается.
Уйбаан взял со стола кружку, исходящую паром, хлебнул травяного чая. Закрыв глаза, охотник почувствовал, как напиток разливается внутри, согревая его. Ну, все, можно топать. Ааныс бесшумно скользнула к нему, не говоря ни слова, прижалась к груди. Охотник обнял ее, почувствовав пряный запах волос. Осторожно поцеловал в макушку и выпустил из объятий.
– Ждите, скоро вернусь, – и шагнул за порог.
Улуу, их маленький поселок, затерянный среди безбрежного океана якутской тайги, стал прибежищем для нескольких десятков человек. Когда, по словам слепой бабки-соседки, которой перевалило за век, духи огня сошли на Якутск и сожгли его, об этом узнали даже здесь. Семилетний Уйбаан помнил, как в тот день дрогнула земля, а над тайгой появилось зловещее грибовидное облако. Мамка болтала, что случилась Большая война, и по радио успели сообщить, что накрыло и столицу, и Питер. Отец после рассказывал, что бомбили и другие города по стране, а может – и по всему миру. И маленький Уйбаан боялся, думая о том, что же будет дальше.
А потом с севера потянулись люди. Оборванные, израненные. От них и узнали, что по Якутску вдарили ядерной. Выжгли полгорода, а те, кто успел – укрылись вроде в бункерах да подвалах. Бежавшие с окраин якутяне потянулись на юг, к Алдану, куда не лупили ракетами, да вот только потом поговаривали, что там почти все и сгинули от неведомой заразы. А те, кто выжил, – ушли в Томмот, на окраины, да там и осели. Иногда, очень редко, из Томмота в Якутск по железнодорожной ветке ходила дрезина, и жители Улуу обменивали рыбу с солониной на порох и ружья, из обрывков разговоров узнавали новости о жизни северян и южан.
Люди в Улуу жили на окраине села – понастроили деревянных изб, обнесли хуторок мощной изгородью из бревен. Двухэтажки забросили в первый же год, как не стало света и воды. Уже тогда поняли – пришли тяжкие времена и испытания. Но людям повезло – их поселок, названный в честь главного из якутских духов, лежал в двухстах километрах от Якутска. Сюда не так часто забирались хищники из зараженных северных районов, и земли были относительно «чистыми».
Сильный порыв ветра швырнул в лицо охотника пригоршню снега. Уйбаан вырвался из лап воспоминаний, глянул на село. Над крышами домов вились дымки, поднимаясь к хмурому небу. К вечеру здорово похолодало. Зима в этом году лютует, как морозы нагрянут – так изгородь по ночам трещит, да болота окрестные до самого дна промерзают. Воды днем с огнем не сыскать, приходится снег топить. Ничего, сколько зим пережили, и эту одолеем.
Копаясь в воспоминаниях, Уйбаан неожиданно понял, как давно все это было. Нет в живых ни мамки, ни отца – лежат себе спокойно на тихом кладбище у края леса. Сам он вырос и возмужал, охотником стал, семьей обзавелся. Жизнь течет и катится – вчера только пацаненком по дворам бегал, а сегодня взрослый уже.
У ворот дядя Федор в тулуп кутается, на небо хмурое поглядывает. Сдавил Уйбаану ладонь в меховой варежке, улыбнулся сквозь густые усы. В бороде снежинки застряли, живые глаза-черносливины смотрят на парня.
– Отворяй, дядь Федь. Пора.
– Ну, ни пуха, ни пера булчут, – пробасил мужчина, сдвигая тяжелый засов.
– К черту, – Уйбаан улыбнулся в ответ и полез в сарай у стены, выволок охотничьи лыжи. – Поглядывай, скоро буду.
– Вань, ты это… возвращайся давай, – задушевно попросил мужчина. – Нормальным.
– Добро. Ты, если я того… патрон не трать на меня, – Уйбаан встал на лыжи. – Под лопатку ножом – и все.
– Да ну тебя, с твоими шутками, – отмахнулся дядя Федя, и борода его затряслась. Скрипнули петли, и тяжелые ворота отворились. Охотник махнул рукой мужчине и вышел за ограду.
Куда ни глянь – вокруг нетронутая снежная целина поля. Впереди громоздится темная стена тайги. Кажется, что тучи ползут так низко над сопками, что задевают их своим брюхом. Ветер-мелятник гнет, тащит поземку, и клубы белые так и танцуют вокруг охотника, завиваясь в спирали. Смеркается быстро – вроде недавно светло было, а глядь – и сумерки подкрались незаметно.
Уйбаан остановился передохнуть у маленькой рощи. Встал под прикрытие деревьев, перевел дух. Тут не так сильно задувает, и деревню отсюда еще видать. Скоро уж и совсем стемнеет, а чучуна только в темноте приходит. Недолго осталось ждать.
Охотник вдруг вспомнил, когда люди впервые узнали о чучуне. Наверное, уж лет десять минуло, как не больше. Раньше про него только в сказках рассказывали. А как чучуны появились, так старухи потом трепаться стали, что это злые духи, которых люди в лесу своей войной потревожили. Вот и принялись они человеку мстить. Помнил Уйбаан, как матери детишек чучуной пугали. Летом да весной он в берлоге спит, а как морозы да метели начнутся – просыпается да к людям идет. Как только стемнеет, в избах все двери на замки заперты – чучуна около села ходит. Да и изгородью деревню обнесли – не от волков и медведей. Волки-медведи – зверье знакомое, с ними давно управляться научились. А как чучуну извести – еще надумаешься, поломаешь голову.
Еще батька чучуну бил. Знатный охотник был, да тоже закопали несколько лет назад за Увалом. Ум да ловкость у охотников в почете, да противник в тот раз хитрее оказался. Только ружье от батьки осталось да альбом со старыми фотографиями. Опасная охота, в селе-то всего три охотника за чучуной вместе с Уйбааном. Дядька Лэгэнтэй совсем уж старый, года два как не охотится – ноги почти не слушаются. А второй, Антон, третий месяц как хворает. Вот и получается, что, кроме Уйбаана, некому идти. А лесорубы уже в лес не суются – опять следы недалеко от села видели, боятся.
А чучуна – он страшный, что ни говори. И Уйбаан сам боялся его, хоть и убил уже четверых. Чучуна поймает – и словно в голове покопошится, а потом человек обезумеет. Вернется в село – вроде нормальный, а после точно полоумным станет и начнет людей убивать. Зверь приходит потом, да падаль только собирает. Так и в Верхней Амге было лет пять назад – там чучуны местных охотников задурманили, а те потом своих же и перерезали. Никого не осталось, только ветер по берегам Амги пыль да кости катает.
Бегут тучи косматые по своим делам, снег все сильнее пляшет. Вот уж темнота укутала окрестности, точно покрывалом. Ну, все, пора обход делать. Длинная пика в рукаве, отточенная, как шило, – уже четыре сердца звериных на нее нанизано. Уйбаан стиснул зубы. Ведь из-за этой твари лохматой он Оленьку три года назад потерял. Вместе с воспоминаниями и ненависть лютая снова подкатила. Во рту «стальной зуб» язык холодит. Сам Уйбаан попросил местного знахаря дядю Никиту зуб ему вытащить, а потом специально себе железный клин выточил. Как на чучуну идти – «стальной зуб» под язык. Без него охота верной смертью обернется.
Шурх-шурх. Лыжи идут плавно, снег поскрипывает под ногами. Тянутся два следа, как братья-близнецы. Луна щербатая за плотными тучами схоронилась – выглянет, а потом точно испугается и снова спрячется, будто непогоды боится. Все ближе молчаливая стена тайги. Вот и мысли все куда-то ушли, даже страх немного отступил.
Уйбаан вдруг замер, почувствовав слабость в ногах. Казалось, они сделались ватными и непослушными. Потом нега разлилась по всему телу. Охотник попробовал пошевелить конечностями и понял, что движения даются ему с большим трудом.
Чучуна был рядом.
Охотник медленно повел головой. Да, вон там, возле леса, шевельнулось что-то большое и темное. Потом от деревьев отделилась фигура и медленно двинулась в сторону охотника. Уйбаан ощутил силу зверя – парень не мог пошевелиться, и сознание стало затуманиваться, точно он проваливался в сон. Охотник надавил на «стальной зуб» и поморщился – железный клин впился в десну, вспыхнувшая боль отогнала дурман, не давая зверю овладеть его разумом.
Чучуна идет медленно – шагнет и снова встанет, слушает. Уйбаан поразился его размерам – этот был куда крупнее всех предыдущих и более осторожный. Снова накатила невидимая атака зверя, и охотник сильнее нажал на «стальной зуб», морщась от боли. Скоро, уже скоро. Слышно, как хрустит снег под огромными лапами. Крутятся снежинки вокруг исполина, и Уйбаану кажется, что во тьме глаза зверя горят красными огоньками. Вот уж он совсем близко – высится над Уйбааном молчаливой горой. Огромная мохнатая рука коснулась плеча парня, и на охотника навалилось беспамятство.
Не было ни ночной пурги, ни мороза, ни зверя. Уйбаан вдруг увидел солнечный день, изумрудную зелень и блестящую воду Улу. Там, где берег плавно сбегал к воде, на песке сидела светловолосая девушка и полоскала белье. Охотник залюбовался ею: длинные русые волосы, простое платье, тонкие белые руки. Девушка внезапно обернулась к парню, и на ее лице расцвела улыбка. Уйбаан запомнил Олю именно такой: простоволосой и красивой. И там, в видении, все было хорошо, словно ничего и не произошло.
Нет! Молчи, булчут, нечего твари лохматой знать, что в душе у тебя творится. Чучуна ведь только и ждет, чтобы твое слабое место найти. Молчи, охотник, о своем горе, о своей слабости. Не дай гадине твои мысли услышать. Иначе не воротиться тебе домой, к жене и детишкам. Помни о долге, да о «стальном зубе». И молчи!
«За мою Оленьку, тварь!»
Неимоверным усилием челюсти сжались, и «стальной зуб» впился глубоко в десну. Дикая боль, казалось, пронзила все тело, отогнала морок. Исчез ясный летний день, и охотник снова ощутил холод зимней ночи. Почувствовал, как скользнула вниз по рукаву сталь.
«Получай!»
Уйбаан ударил снизу вверх, и отточенная пика вошла в грудь зверю, точно туда, где находится сердце. Чучуна громко заревел, и охотник почувствовал, как невидимые путы спали с конечностей. Но не успел шагнуть назад. Сильнейший удар свалил его с ног, левое плечо и грудь взорвались нестерпимой болью. Пика вылетела из рук и нырнула в пушистый снег. Уйбаан судорожно пошевелил языком во рту и не обнаружил «стального зуба». Видно, от удара выскочил – да где же сыщешь его в снегу? Перевернувшись на спину, охотник увидел, как чучуна рухнул на колени и, рыча, пополз к нему. Парень словно ощутил дыхание смерти, и на него накатила волна животного страха. Рука непроизвольно метнулась в сторону и нащупала что-то твердое.
Лыжи. Их носы, усиленные железом и обитые стальным листом, были похожи на острия ножей. Резво вырвав из-под себя лыжину, Уйбаан со всей мочи ткнул чучуне в морду. Снежный человек схватил охотника за ногу и заревел. Второй удар пришелся чуть ниже, в самую шею. Зверь всхрапнул и отпустил охотника. Превозмогая себя, парень поднялся и глянул сверху вниз на поверженного врага, вытаскивая тяжелый нож. И застыл, не веря ушам.
Чучуна говорил человеческим голосом. Охотник видел, как медленно открывается пасть зверя, видел громадные окровавленные клыки, различал слова. Кружились в диком танце снежинки, подвывал ветер, а Уйбаан слушал хриплый голос снежного человека и чувствовал нараставшую слабость.
«Молчи, тварюга проклятая! Обманываешь меня снова, морочишь голову. Только заговори с тобой – и останешься тут, в снегу лежать. Не верю тебе, погань. Нет уж, моя взяла. Хочу еще дочку понянчить, Матвейку охотником вырастить. Хочу вашего брата пикой своей колоть».
Ярость всколыхнулась со дна души и выплеснулась наружу. Нож рассек ночной воздух и вошел точно в черный глаз чучуны. Тварь дернулась в последний раз и замерла. Обессилевший охотник рухнул на волосатую тушу, и мир перед глазами померк.
…Уйбаан чувствовал теплые лучи солнца и прохладную воду Улу. Вода обтекала его нагое тело, даря умиротворение. Русоволосая девушка ударила ладонью по водной глади, и в воздух взметнулись брызги, искрящиеся на солнце. Парень рванул вперед и обхватил хрупкое девичье тело, чувствуя под тонкой намокшей тканью платья нежную кожу. Ему не хотелось говорить, он хотел просто смотреть в ее глаза и радоваться.
– Молчи, охотник, – шепнула девушка и поцеловала парня в губы.
Уйбаан не знал, сколько длилось забвение. Когда он очнулся, все было кончено. Из-за туч выглянула луна, осветив окровавленный снег и тушу мертвого зверя. Парень тяжело выдохнул, попытался подняться, но тотчас же увяз в снегу. Тело почти не слушалось, конечности повиновались плохо. Охотник вдруг понял, что его колотит озноб. Вот он, еще один поверженный зверь, очередная зарубка на пике. Уйбаан пока не отошел от схватки, не ощутил вкус победы. Осознание того, что он одолел чучуну, придет позже.
«Волкам будет чего погрызть сегодня ночью», – улыбнулся Уйбаан. Выдернул из-под трупа зверя поломанную лыжину, в бледном свете луны приметил пику, торчащую из снега. То, что потерялся «стальной зуб» – не беда, выточит новый. А перед глазами все еще стояли картины прошлого. Нужно чуть-чуть постоять на морозном воздухе – пусть холод отрезвит, прогонит воспоминания. В них много радости и много боли. Пускай теперь они уходят.
Все, хватит! Молчи, память.
Все тело Уйбаана ныло, губа кровоточила, сердце заходилось в груди. Парень сделал шаг, и острая боль пронзила тело. Охотник стиснул зубы и едва не застонал, но тут же одернул себя. Он вспомнил, чему учил его главный наставник.
«Молчи, булчут, никогда не показывай свою боль и слабость, – услышал Уйбаан в голове голос отца. – Ты – мужчина, а мужчины страдают молча».
И, хромая и утопая в снегу, снежный охотник медленно побрел домой.
Туда, где надеялись и ждали.

Анна Калинкина
Не ушедшие в Москву

– Пап, а что такое «стачек»?
– Почему ты спрашиваешь?
– А вот, смотри.
Мужчина поглядел туда, куда указывал рукой мальчик лет четырех-пяти в чересчур больших сапогах, драных джинсах и ветхой коричневой ветровке с капюшоном. На углу обветшалого кирпичного здания, черневшего пустыми провалами окон и дверей, чудом сохранилась табличка «Пр. Стачек», белевшая в неверном свете луны. Налетел порыв ветра, зашумел в листве деревьев, тянувших к ночному небу корявые ветви.
– Орехово-Зуево – город ткачей и стачек, – пробормотал мужчина.
– Ну, пап! Каких ткачей?
– Стачка – это когда все перестают работать, – пояснил старший, поняв, что сын не отстанет.
– Если все перестанут работать, мы с голоду умрем, – по-взрослому рассудительно сказал младший, явно повторяя чьи-то слова.
Мужчина только вздохнул, прислушиваясь к звукам ночи. Ветер шумел в листве, монотонно кричала ночная птица, где-то недалеко пиликал кузнечик. «Мы в детстве называли их цикадами, – подумал он. – Такие большие, зеленые. Вроде бы раньше в каких-то странах цикад ели. Может, и нам попробовать перейти на кузнечиков, когда ничего другого не останется?»
Разведчик Петр Самсонов по кличке Карась был близок к отчаянию.
В первые дни после Катастрофы казалось, что ореховским повезло больше, чем жителям окрестных деревень. Здесь даже не сразу поняли, что произошло, – вдали слышны были взрывы, горизонт затянуло тучами, отрубились телевидение, связь, электричество и газ, а вскоре стало ясно, что поезда больше не ходят. Многие в тот день уехали на работу в Москву и уже не вернулись обратно. Кое-кто из родственников пытался их разыскивать и тоже пропал. С тех пор «уйти в Москву» стало означать для горожан то же самое, что «умереть». Сначала люди сидели по квартирам и боялись высунуть нос на улицу, но потом немного успокоились – фон в городе был почти нормальный. Вот только привычные деньги обесценились, и на работу ходить уже не было смысла. Перешли на натуральный обмен – пока еще было, что обменивать. Выходить из дому приходилось теперь по ночам – днем яростное солнце выжигало все живое.
Некоторое время в городе процветало мародерство – шайки врывались в дома, убивали хозяев за сущую ерунду – за еду, за теплые вещи. Потом уцелевшие поняли, что надо держаться вместе. Они поселились в бывших торговых центрах «Морозовский» и «Орех», занявших когда-то старые кирпичные корпуса фабрики Морозова.
Продукты, остававшиеся в «Ашане» и других продовольственных, закончились в первую же зиму. Тогда стало ясно, что в деревне, пожалуй, посытнее будет. Но мародеры добирались и туда. У Петра была в деревне сестра, Люба, и он все подумывал отправить к ней сына – подкормиться. Но бродяги, пришедшие в город этой весной, рассказали, что Любу с мужем убили и ограбили.
Маленькая община, занявшая корпуса фабрики, сокращалась с каждым месяцем, но все еще держалась. Летом промышляли рыболовством, ходили по ягоды, собирали яблоки в опустевших поселках, обшаривали в поисках овощей заброшенные огороды, кое-что пытались выращивать сами. Зимой мужчины занимались подледным ловом, охотились на расплодившихся одичалых кроликов. Одно время было у общины три коровы, но одна сбежала, а две зимой пали от бескормицы. И дети остались без молока.
Разведчик вздохнул. Откуда-то издалека долетел вдруг протяжный вой, прервав его размышления. Сын крепче сжал его руку.
– Это оттуда, где «Ашан»? – дрожащим голосом спросил мальчик.
– Да нет, это далеко, где-то на Карболите, – не слишком уверенно сказал мужчина.
– А может, мы никуда не пойдем? Зачем мне новая куртка? И в этой хорошо, – тихонько сказал мальчик. Мужчина глянул на его ветровку, рукава которой были парню чуть ли не по локоть, затем окинул взглядом свою куртку защитного цвета, почти новые штаны, добротные ботинки. «А может, и правда, – подумал он, – Петровна потом ему мою куртку перешьет, недолго уже осталось ждать».
– Пап, ну чего ты молчишь? Пойдем домой? – тормошил его мальчик.
«Боится. Не выйдет из него разведчика», – машинально отметил отец без особого сожаления. А вслух сказал:
– Давай еще постоим немножко. Очень уж погода хорошая.
Мальчику явно хотелось поскорее в убежище, но он не смел ослушаться. Стоял, держа отца за руку, пугливо озираясь на черневшие в лунном свете кусты. Когда налетал порыв ветра, они шевелились, как живые, – словно тянулись к нему.
– Пап, а кто все эти дома построил? – мальчик обвел широким жестом высокие здания красного кирпича, темневшие пустыми провалами окон.
– Савва Морозов, – отец говорил отрывисто, словно каждое слово давалось ему с трудом. – Это фабрики старой корпуса. Он чуть ли не полгорода построил – и фабрику, и больницу, и школы.
– А это ему на Холодильнике памятник стоит?
– Нет, там памятник Кирову.
– А Киров тоже дома строил?
– Нет, он боролся против таких, как Савва Морозов.
– Понятно, – вздохнул мальчик, хотя чувствовалось, что ничего ему не понятно. – А на Холодильнике что было?
– Там хранили рыбу, мясо, мороженое.
– А мороженое – это что?
– Это похоже на то, как баба Клава зимой молоко замораживала с малиновым вареньем.
– Вкусно было! А я уже давно молока не пил.
Отец снова вздохнул. Мальчик не унимался.
– Пап, а скоро наши за грибами пойдут?
– За грибами далеко идти. И опасно.
– Это потому, что в лесу кикиморы живут? – спросил мальчик. – И женщина в зеленом?
– Поменьше слушай бабьи разговоры. Самый страшный зверь в лесу – человек.
– А не волки? Пап, а куда Шарик делся? Волки съели?
Отец молчал.
– А то ты бы мог с Шариком пойти. Набрал бы грибов, и был бы у нас опять вкусный суп, почти как на прошлой неделе. Тогда был с мясом и с косточками. Пап, а откуда мясо взялось? Ты кролика подстрелил?
– Кролика, кролика, – невнятно пробормотал отец, потирая грудь. – Откуда им тут взяться-то, кроликам, – проворчал он себе под нос, – давно уже всех переловили. Теперь мы прямо как те корейцы. А скоро и крыс всех подъедим.
– Пап, а может, Шарик просто убежал? Может, он скоро вернется?
Отец молчал.
Затих и мальчик, но его хватило ненадолго.
– Пап, а знаешь, мы с Васькой нашли железные ворота запертые, а за ними старый-старый поезд с красной звездой.
– Я тебе говорил, что нельзя из убежища уходить без спросу?
– Это потому, что в Усаде цыгане живут? Они детей воруют?
– Кто тебе сказал такую чушь? Нет там цыган.
– А Петровна говорит, что есть.
– Они раньше там жили, а потом, после Катастрофы, ушли.
– А куда? В Москву?
– Не знаю. Может, и в Москву.
– А за железной дорогой кто живет?
– Это не цыгане, это мусульмане. Они нам овощи приносят иногда.
– Пап, а когда я еще подрасту, мы пойдем в Москву?
Отец вздохнул.
– Зачем?
– Вдруг там тоже люди живут?
– Не думаю. Там, наверное, вообще одни развалины.
– Значит, там много всяких припасов осталось. Дядя Саша говорит, что когда станет нечего есть, надо идти в Москву.
– Глупости. Далеко слишком. Не дойдет туда никто.
– Пап, а мама нас видит оттуда, сверху? Как ты думаешь?
– Видит, конечно.
– Пап, а ты теперь на Катьке женишься?
– С чего ты взял?
– Петровна сказала, что нельзя мужчине одному жить. Не женись на ней, она только притворяется добренькой, а у самой глаза презлющие.
Мужчина потрепал сына по голове.
– Не женюсь.
– Пап, а на будущий год возьмешь меня за грибами? – попросил успокоившийся мальчик.
– Куда тебе за грибами, если ты всего боишься?
– Я не буду бояться, честно. Возьмешь?
Мужчина постоял, прислушиваясь к боли, ставшей уже почти привычной. Он знал – не пройдет и двух месяцев, как она догрызет его окончательно. С этой мыслью он уже свыкся, но противно было то, что в последние дни он будет лежать без сил, а другим придется за ним ухаживать, кормить его. Ему не хотелось быть обузой. Хотя у больных аппетит пропадает, говорят. А еще ему не хотелось умирать на глазах у сына.
– Мишка, слушай, – с трудом произнес он, – я, наверное, уйду скоро.
– За грибами? – с надеждой спросил мальчик.
– Ага, за грибами. Так вот, ты без меня веди себя хорошо, слушайся дядю Колю. Ты ведь уже большой.
– Пап, а принесешь мне из лесу ежика?
Но отец молчал, глядя куда-то вдаль, поверх черневших на фоне неба старых корпусов бывшей ткацкой фабрики.

Сергей Шивков
Файл № 30-27

– Фраерман Аркадий Степанович?
– Совершенно верно, – несколько церемонно поклонился Аркадий.
– Гражданин Конфедерации девятьсот пятого года?
– Точно так.
Пограничник с любопытством рассматривал его паспорт – нечасто на Октябрьскую залетали путешественники с Баррикадной или Беговой. Затем его взгляд упал на пустой правый рукав бушлата.
– Это где тебя так? – полюбопытствовал погранец.
– В прошлом ноябре случилось, когда еще сталкерскую лямку тянул, – ответил Аркадий. – Про «северное сияние» в районе ГУМа помнишь? Вот я с теми парнями в одной группе там был. Все полегли, я один остался. Мозги набекрень, в одной из стычек с полканами правую кисть потерял. Как домой дополз – почти не помню. С тех пор о рейдах пришлось забыть.
– Да, с одной клешней по Москве много не побегаешь, – сочувственно кивнул ганзеец. – Готовь вещи к осмотру, бедолага.
Аркадий скинул с плеча рюкзак, зубами развязал узел. Левой рукой раскрыл горловину рюкзака. Перчатки. Вязаная шапка. Что еще? Костюм химзащиты, противогаз, фильтры. Респиратор. Ложка, миска, кружка. Нож. Фонарь. Автоматные патроны россыпью в мешочке – надо же на станциях расплачиваться за ночлег и с таможенниками. Запасные батарейки, моток прочной веревки, спички.
– Судя по отметке, ты у нас пробыл два дня. С какой целью находился на Ганзе?
– Бизнес, – коротко ответил Аркадий.
Кто такой этот погранец, чтобы перед ним соловьем разливаться? Да и документы Аркадий при себе имел двух видов: паспорт конфедерата и удостоверение сталкера. По таким корочкам беспрепятственно пускали практически на все станции Метро и лишних вопросов не задавали.
– А это что такое? – спросил бдительный пограничник, раскрывая блокнот.
– Мои личные записи, – ответил Фраерман, которому уже стало надоедать занудство ганзейца.
– Личные записи? – недобро усмехнулся пограничник. – На прошлой неделе у нас тут один ошивался, тоже про переписку с друзьями сначала что-то плел. А как за жабры взяли, так и раскололся. Оказалось, что засланный казачок от товарища Москвина. В блокнотик оборонительную линию станции рисовал.
Аркадий знал, что у руководства Ганзы пунктик такой – за каждым углом им мерещится заговор, за каждой колонной – по троцкисту-чегеваровцу с кинжалом в зубах и коктейлем Молотова в руке.
Два дня назад, когда он появился на Октябрьской, его по пути в гостиницу дважды останавливал патруль для проверки документов… Фраерман даже обиделся. Неужели он похож на какого-нибудь диверсанта с Красной линии или Гуляй Поля? Или это из-за его армейского бушлата? На Ганзе местные предпочитали серый камуфляж. Но когда Аркадий увидел, что тщательной проверке подвергаются и другие транзитники, немного успокоился. И вот теперь опять завели свою шарманку!
– Васильев! – крикнул кому-то пограничник, обернувшись.
Из комнаты, расположенной рядом с таможенным терминалом, выскочил молодой парень с сержантскими лычками, что-то спешно дожевывающий на ходу.
– Все никак не нажрешься? – рявкнул пограничник. Затем распорядился: – Вот этого человечка с вещами отведешь в особый отдел. Блокнотик отдашь лично в руки Клещу.
Погранец покрутил ручку межстанционного телефона:
– Алло, господин капитан? Терентьев на проводе. Сейчас к вам Васильев одного типа приведет. Уж больно интересный блокнотик при нем обнаружили. Проверить бы надо.
Сержант с тоской посмотрел на Аркадия, на его вещи. Только собрался устроить праздник живота – так из-за какого-то однорукого доходяги из-за стола выдернули.
– Вещи собрал, и за мной, – приказал Аркадию сержант, засовывая блокнот в карман своей куртки.
Дошли до комнаты, где отдыхали пограничники, свободные от дежурства.
– Стоять здесь и никуда не уходить, – приказал сержант. – Оружие возьму, а затем к особисту двинем.
Аркадий остался стоять у приоткрытой двери, откуда раздавались мужские голоса.
– И вот она мне говорит, – рассказывал кто-то, похохатывая. – «Господин капитан, патронов у меня нет, но мне очень надо за кордон. Может, натурой возьмете?»
– А ты, Череп, типа, примерный семьянин, конечно, отказался? – спросил кто-то, подначивая рассказчика.
– Отказался. Говорю ей: «Ты, красавица, давно на себя в зеркало смотрела? Ты же страшней атомной войны! На таких, как ты, у меня еще до Катастрофы морским узлом завязан! Причем двойным!»
Окончание рассказа потонуло в громком хохоте.
Из комнаты с улыбкой вышел сержант. Увидев стоящего у двери Аркадия, улыбку стер, забросил за спину автомат и сказал:
– Давай, друган, шевели копытами. Клещ ждать не любит.
Щеки Аркадия горели, подбородок мелко дрожал от обиды. Внутри все кипело. Засунув руку в карман бушлата, он зашагал по станционному залу, искоса бросая взгляды по сторонам.
Надо признать, на Октябрьской было много чего любопытного. Аркадий вспомнил, что Кольцевая – это самая красивая и пышно оформленная линия во всем столичном метро. Сталинский ампир – богатый, тяжеловесный, помпезный – был представлен здесь во всем своем блеске.
Первым, что бросалось в глаза любому ступившему на территорию Ганзы, были огромные полотнища с изображением коричневого круга – герба Содружества станций Кольцевой линии.
Аркадий подумал: «Вот вам один из фортелей истории. Ганза на ножах с коммунистами, а ведь по легенде именно Сталин, посмотрев проект развития столичного метрополитена, который был тогда без Кольцевой линии, перевернул допитую им кофейную чашку и поставил ее на карту. В результате на схеме метро остался след в виде окружности… А лучший друг всех физкультурников удовлетворенно кивнул и произнес с грузинским акцентом: „Вот ваш главный недостаток, его и постройте“. С тех пор Кольцевая линия и стала на схемах обозначаться коричневым цветом».
Сопровождающий Аркадия ганзеец остановился возле неприметной двери, постучал.
Приоткрыл дверь и, просунув голову, произнес:
– Господин капитан, разрешите? Со второго поста доставлен подозрительный гражданин.
– Вводите, – ответил кто-то.
– Заходи, шпион, – подтолкнул в спину Аркадия сержант.
Фраерман вошел в комнату, осмотрелся.
Посередине полутемного помещения стоял стол. На нем – включенная электрическая лампа. Рядом – стул. Из-за того, что абажур был направлен в сторону двери, сидящего за столом человека невозможно было разглядеть.
«Хоть документы в полном порядке, но в следующий раз лучше здесь надолго не задерживаться», – решил Аркадий.
– Сесть! Руки на стол, чтобы я видел! – раздался из темноты резкий голос.
Аркадий медленно подошел к столу, присел на край стула. Взгляд упал на старое зеленое сукно, заляпанное чем-то красным.
«Кровь или чернила?» – испуганным зайцем метнулось в голове Аркадия.
– Руки на стол! – гаркнул голос из темноты.
Аркадий резким движением сбросил с плеч бушлат, положил левую руку на стол. Затем, неторопливо – и правую.
– Это где тебя так, человече? Неудачно консервную банку открыл? – насмешливо спросил голос из темноты, увидев культю бывшего сталкера.
– Видите ли, господин капитан, – улыбнулся Аркадий, – здесь какая-то ошибка. Я…
– Молчать! – зашипел голос из темноты. – Говорить и дышать можно только тогда, когда я разрешаю!
Сержант поставил рядом со столом рюкзак с вещами путешественника, положил на стол документы и блокнот.
Голос из темноты сказал:
– Васильев, свободен.
Пограничник козырнул и вышел.
– Фраерман Аркадий Степанович?
– Да, – ответил Аркадий.
– Цель визита на нашу станцию?
– Бизнес.
– А нельзя ли с этого места поподробнее?
– Я не понимаю, по какому праву меня задержали, – ответил Аркадий. – Документы у меня в порядке, ничего противоправного я не совершал…
Рука невидимого собеседника бросила на стол паспорт, взяла блокнот.
– Интересный блокнот, о-о-очень интересный, – процедил особист. – Станция Окт., пал. двадцать четыре, файл номер тридцать-девятнадцать – станция Театр., пал. восемнадцать. Станция Окт., пал. четырнадцать, файл номер тридцать – двадцать один – станция Дин., пал. тридцать два. Занятно. На кого работаете, Фраерман?
– Я могу все объяснить, – перебил капитана Аркадий. – Я – простой почтальон. Доставляю звуковые письма.
– Вот как? Интересно. И почти правдоподобно.
– Я – почтальон, – торопливо повторил Аркадий. – У меня с детства – феноменальная память. Стоит мне что-то внимательно прослушать – и я это запоминаю слово в слово. После Катастрофы в Метро у людей остались родные и родственники. Вот я им и передаю звуковые письма. А чтобы не перепутать, я каждый адрес записываю и даю ему свой номер. Вот эта запись, например, означает, что адресант из двадцать четвертой палатки станции Октябрьская направил звуковое письмо на станцию Театральная, а я этому письму присвоил номер тридцать-девятнадцать.
– Придется вам, господин почтальон, все ваши письма, записанные на нашей станции, озвучить.
– Я не могу это сделать, – покачал головой Аркадий. – Видите ли, тайна переписки…
Невидимый собеседник тяжело вздохнул, нажал на кнопку звонка, прикрепленного сбоку стола.
В глубине комнаты раскрылась дверь, в проеме показался огромный мужик с закатанными рукавами гимнастерки и в резиновом фартуке.
– Вызывали? – спросил детина густым басом.
– Антон, проведи экскурсию для нашего нового друга по своим владениям, – распорядился Клещев. – Только без рукоприкладства. Так, чисто в ознакомительных целях.
Фраерман вдруг некстати вспомнил анекдот: «Когда я родился, родители хотели назвать меня Глеб. Но бабушка была против, так как считала, что ребята во дворе будут дразнить меня Глеб – хлеб. Меня назвали Антон. Спасибо тебе, бабушка!»
Мужик подошел к Аркадию, схватил его за воротник бушлата, легко поднял со стула и глумливо произнес:
– Вэлкам ту парадайз, май деар френд.
Миновав короткий коридор, Аркадий оказался в полутемном помещении. Было оно от пола до потолка выложено кафелем.
Аркадий разглядел голых людей, прикованных к идущим вдоль стен трубам. Мужчины и женщины. Доведенные пытками и избиениями до той стадии, когда им уже было наплевать на свою наготу. На лицах читалось только одно: прикончите уж поскорее, только больше не мучайте.
Один мужчина, лицо которого представляло собой сплошное кровавое месиво, безжизненно висел на трубе, но наручники не давали ему упасть на пол. Изо рта у него свисала тонкая вязкая нитка кровавой слюны.
В углу комнаты кто-то скулил.
Аркадий, к своему ужасу, вдруг почувствовал, что содержимое его желудка стремительно пошло наружу. Выблевывая на цементный пол завтрак, съеденный перед выходом с Октябрьской, он медленно стал проваливаться в темноту…
Очнулся оттого, что кто-то лил ему в лицо воду.
Аркадий медленно открыл глаза. Сначала увидел давно не беленный растрескавшийся потолок со свисающими с него лампочками. Затем – стоящего над ним детину в фартуке, который, ухмыляясь, поливал его тонкой струйкой грязной воды из ведра.
– Очухался, родимый? – добродушно поинтересовался он.
– Да… – с трудом разлепил губы Аркадий, и, к своему стыду, вдруг понял, что обмочился.
– Тогда поднимайся.
Аркадий, стараясь не смотреть в ту сторону, где были прикованы люди, поднялся с пола.
«Фартук» снова схватил его за шкирку и поволок из комнаты.
Затащил в кабинет, усадил за стол, сообщил:
– Клиент хлипким оказался. Только зашли, сразу вырубился, – и ушел.
Невидимый собеседник спросил:
– Так что, Аркадий Степанович, теперь снова будете настаивать на тайне переписки?
– Нет, – помотал головой Аркадий, – не буду.
– Вот и чудненько, – раздался из темноты удовлетворенный голос. – Тогда откроем ваш блокнотик и начнем прямо по списку. Что там у нас? Станция Окт., пал. тринадцать, файл номер тридцать – двенадцать – станция Белорус., пал. тридцать три. Я так думаю, это станция Белорусская.
– Да, – кивнул головой почтальон. – Белорусская.
– Итак, я вас слушаю, господин Фраерман.
Аркадий закрыл глаза.
Эту способность он обнаружил в себе еще в детстве. Прослушаешь объяснение учительницы на уроке, затем закроешь глаза и идешь по коридору. А по обе стороны коридора – ящички, вроде картотеки в библиотеке. И каждый пронумерован. Надо только запомнить, что тема прослушанного урока находится, например, в ящичке под номером двенадцать. Когда нужно, выдвигаешь ящичек – и слово в слово повторяешь рассказ учителя. Или прочитанную книгу.
За это Аркадия еще в детстве называли уникумом, хотели даже отправить на обследование в какой-то научно-исследовательский институт мозга. Но не успели. А после Катастрофы уже не до его феноменальных способностей стало. Но Аркадию это очень даже пригодились, особенно после того, как со сталкерством завязать пришлось. На одной станции письмо запомнил, на другой рассказал – вот и заработок.
Неспешным шагом он мысленно прошел мимо ящичков со школьными и университетскими учебниками, миновал полутемный коридор с художественной литературой. Дальше повернул налево, скосив взгляд на ящичек, в котором лежал Ги де Мопассан. Если бы мамочка тогда узнала, какие книги читает ее любимый тринадцатилетний Аркаша – грандиозный скандал был бы обеспечен. Но мамочки уже давно нет… Мама, мама…
Ускорив шаг, Аркадий повернул налево и остановился возле стены, в которой хранились звуковые письма за текущий год. Мысленно выдвинул ящичек, тот, что в пятом ряду снизу, с цифрами «30–12».
Вспомнил автора. Старуха в красном ватном халате. Распухшие слоновьи ноги. Из-за одышки слова выдавливала с трудом, постоянно потирая свою грудь.
Сглотнув слюну, Аркадий, не открывая глаз, заговорил:
– Здравствуйте, Аня, Вадим и мальчики. Я сшила себе новый халат. Теперь по ночам тепло. Ребятам начала вязать носки. Павлику, малому басурману, уже связала. Была, наверное, перемена погоды. Ночью был приступ стенокардии, держал часов пять, прямо пропадала. Нитроглицерин пила два раза и грелку прикладывала. Чес страшно замучил, вся спина сейчас в расчесах, ничего не помогает. Хочу в баню сходить и веником попарить спину. Старухи говорят, что у меня простуда, вот от этого и чес…
– Стоп, стоп! – раздался голос, прерывающий Фраермана. – Занятный аттракцион. Здесь все понятно. Идем дальше. Файл номер тридцать – двадцать три.
Аркадий закрыл глаза. Снова коридор. Вот и нужный ящичек. Вспомнил отправительницу – бабку лет семидесяти в уродливом рыжем клетчатом пальто и не менее уродливой шляпке, делающей ее похожей на старуху Шапокляк из старого, еще советского мультфильма. Голос у тетки был противный и низкий.
– Манечка, милая, здравствуй! Сообщаю тебе сразу об обоях. Их здесь не бывает, а если что и поступает, то никто их не видит. Это дефицит огромный…
– Стоп! – прервал особист. – Что за люди такие? Тут мир в тартарары катится, а они про свои шелудивые спины и обои! Совсем народ охренел! Дальше! Тридцать – тридцать четыре!
Почтальон сосредоточился, вспомнив наголо стриженного парнишку с россыпью угрей на лице.
Прочистил пересохшее горло и начал цитировать:
– Мама, ты спрашиваешь, как у нас с Иркой. Я тебе все в прошлом письме сообщил. Из моих слов ясно, как у нас с ней. Если ты не хочешь, чтобы я погиб от тоски, одиночества и собачьей жизни, то ты против нашей свадьбы возражать не будешь…
– Хватит! Дальше! Тридцать – пятнадцать!
Эта тетка Аркадию говорила бодро, радостно. Жизнь у нее явно удалась.
– Здравствуйте, Борис и Верочка! Во-первых, разрешите поздравить вас с Днем независимости Ганзы, пожелать вам крепкого здоровья, счастья, бодрости, прекрасного настроения. На Курскую мы приехали шестого числа. Пока живем у Колиной сестры, ждем отдельную палатку со всеми удобствами. Все наши вещи пока раскиданы по родным. Много было волокиты, много нужно было справок собрать. Но теперь все уже в прошлом. Валентин работает в солидной организации…
– Стоп! Так, а это что за… Станция Окт., пал. тридцать девять? – почтальону показалось, что голос Клещева дрогнул и как-то даже изменился: – Файл номер тридцать – двадцать семь!
Аркадий вспомнил. Молодая блондинка. Глубокие васильковые глаза, пухлые губки, курносый носик. Интересная особа. Голос мягкий, тихий, приятный. А сама была такая грустная.
Почтальон заговорил:
– Любимый Ванечка, передаю тебе это письмо, так как каждую минуту думаю о тебе. Как же это тяжело – жить с нелюбимым человеком и не иметь возможности обнять тебя! Надеюсь, что я когда-нибудь смогу вырваться из лап этого солдафона и приехать к тебе. Я до сих пор помню те прекрасные четыре дня в марте, когда мой упырь уезжал в командировку, и мы жили с тобой как муж и жена. Я помню твои крепкие руки, которые меня ласкали, твои губы, твои глаза… Он мне приносит домой то часики, то браслет золотой, то кольцо с камнем. А я понимаю, что все это он забирает у арестованных. Мне противно, но приходится брать. Если бы ты знал, милый, как мне противен он сам и все его подарки! Береги себя, Ванечка, ведь тебе приходится на поверхности рисковать жизнью. Но знай, что я тебя люблю, каждый день молюсь за тебя и жду встречи с тобой…
– Хватит, – сказал особист каким-то надтреснутым и усталым голосом. – На этом наши литературные чтения и закончим. Аркадий Степанович, я вижу, что вы – честный бизнесмен, в вашей информации нет ничего противозаконного. Но мы просто обязаны были все проверить. На минувшей неделе мы тут одного типа задержали, за нежные места прихватили – он и раскололся, что оборонительную линию рисовал.
– Да, я в курсе, мне ваши люди говорили, – ответил Аркадий, старясь казаться спокойным.
– Оказался шпионом с Красной линии, – продолжил Клещев.
– Я все понимаю и никаких претензий к вам не имею.
– Вот и отлично.
Клещев дважды надавил на кнопку. В кабинет вошел молодой офицер в чине старшего лейтенанта.
– Барсуков, отведите Аркадия Степановича на платформу, – Клещев брезгливо покосился на мокрые штаны почтальона. – На таможне больше не досматривать. Все проконтролировать лично, затем мне доложить.
– Все будет сделано в лучшем виде, господин капитан, – кивнул офицер. – Разрешите выполнять?
– Выполняйте.
Старлей с почтальоном ушли.
Клещев встал из-за стола.
Вот, значит, как! «Любимый Ванечка! Надеюсь, что я когда-нибудь смогу вырваться из лап этого солдафона! Люблю тебя, молюсь за тебя и жду встречи с тобой!» Да, Светочка, не ожидал. Кому ты там письмишко отправила? Добрынинская, палатка номер двенадцать? Выясним, пробьем по своим каналам, с кем ты там мне рога наставляешь. «Мой упырь уезжал на четыре дня в командировку…» Точно, в марте нас на усиление бросали – ждали прорыва с южного направления. «Как же это тяжело – жить с нелюбимым человеком и не иметь возможности обнять тебя». Я тебя из навозной кучи вытащил, отмыл, одел, обул, в люди вывел, а ты так со мной?
Спасибо Аркаше Фраерману и его блокнотику. Кстати, надо бы подумать, как этого парнишку можно в своих целях использовать. Хотя… Мальчонка без стержня. Только увидел кровянку – сразу обделался. «Гвозди бы делать из этих людей…» – это явно не про него.
Ладно, об этом подумаем позже. Сейчас дадим почтальону свалить со станции, а затем организуем покушение на жену заместителя начальника службы безопасности госпожу Светлану Игоревну Клещеву. Горе молодого вдовца будет безмерным!
А спустя некоторое время разберемся и с неким сталкером Ванюшей со станции Добрынинская. На поверхности, знаете ли, сейчас очень опасно. Не все возвращаются.
Ганза находится в окружении врагов, убийствами у нас здесь никого не удивишь. А все спишем на коммуняк. Или на Рейх. Да хоть на Нестора! Не впервой такие делишки проворачивать. Собаке – собачья смерть!

Дмитрий Манасыпов
Дед

Река лениво перекатывала зеленоватые волны. После Войны река стала шире и глубже. Солнце пробивало ее толщу метра на два, где-то на три, но не больше. Золотистый песок светился только у берега. Дальше была тьма.
Скопа, невеликая птица-рыболов, крутила круги где-то над ее серединой. По странной случайности, ни одна из них не изменилась. Разве что чуть подросли. Птица зорко высматривала добычу, замечая любое движение в глубине. И сейчас только хищница видела темный длинный силуэт метрах в двадцати от берега песчаной косы.
Черное гибкое тело могло оказаться кем угодно. Хоть утопленником, хоть редкой здесь белугой. Но даже скопе хватило памяти, чтобы понять – кто прячется в зелено-прозрачных волнах.
Сом еще только подрастал. Весу в нем было килограмм пятьдесят, не больше. Но и этой массе требовалось много еды. Потому сом и висел не на глубине, а практически у поверхности. Висел, нетерпеливо взмахивая длинным оперением хвоста, и ловил звуки воды торчащими пучками усов.
Солнце жарило, прогрев воду на несколько метров. Сому тепло не нравилось, но выбирать не приходилось. Последний раз он ел неделю назад. Погибшего змея сом обгладывал несколько дней. Но сейчас изменившийся организм настойчиво требовал пополнить энергию.
Он замер. Вода несколько раз подряд сильно дрогнула где-то у берега. Сом взмахнул хвостом, прижимаясь ко дну, и пошел вперед.
Мальчишка лет десяти старательно загребал к берегу. Резина костюма, подогнанная под худое тело, тянула на глубину. Но он старался. Греб изо всех сил, пытаясь не сбить дыхания. Надутая автомобильная камера мешала всем своим содержимым. Но он ни за что бы не отрезал линь, державший ее. Экзамен стоило сдавать по всем правилам. Тем более что местным сталкерам вот так приходилось плавать частенько. А именно сталкером мальчишка и мечтал стать.
Река мешала. Выросший на ее берегах, когда-то ласковых и родных, но ставших опасными и безжалостными, мальчишка уважал реку. Не боялся, бояться ее нельзя. Иначе не сможешь бороться. А если уважаешь, то и поспорить с ее волнами сможешь всегда. Что бы ни ждало в их еле прозрачных глубинах.
Он греб, изредка фыркая, замирая и екая сердцем каждый раз, как погружался в воду с головой. Руки и ноги двигались, помимо его воли, все судорожнее. Берег пока приближался медленно. А уж кто водится в реке, пловец знал хорошо.
Сом уже не просто чувствовал. Сом видел добычу. Одно из тех самых, неловких и медлительных созданий, что ему уже довелось пробовать. И не раз. Сейчас в реке оказался не самый большой, но сому и его хватит на несколько раз. Рыба махнула хвостом, почуяв под добычей глубокую промоину и желая добраться до нее быстрее. Атаковать из глубины было лучше всего. Существа без плавников бороться в холодной темноте не могли. Пускали пузыри и умирали. Даже не приходилось пускать в ход острые шипы плавников и морды.
Вода расступалась перед скользкой темной рыбиной. Песок, взвихренный ударами деформированных острых плавников, медленно оседал. Сом рвался вперед, голодный и нетерпеливый.
Мальчишка выдохнул, выплюнул воду. Оставалось немного. Волна накрыла с головой, заставила нырнуть. Он не закрыл глаза, постарался оглядеться. Солнечного света хватало. Сердце замерло и ударило, ударило, ударило.
Темный силуэт, быстрый и неумолимый, стлался над дном, приближаясь к нему с глубины. А впереди чернела пропастью яма промоины. Здесь, на небольшой излучине, течение легко вымывало песок. Мальчишка ударил руками, сбив ритм, засуетился, напрочь забыв все наставления. Сердце разогналось до небывалого ритма, воздуха не хватало. Черное и опасное существо приближалось.
Сом, гибко уйдя в сторону, приблизился к цели практически вплотную. Атаковать сразу он не решился. Память о двух неудачных поединках осталась глубокими шрамами на боках. Надо немного выждать, пока добыча устанет, и крепко-накрепко взяться за одну из ближних конечностей. Вот, вот… он понял, что дождался. Цель перестала равномерно двигаться вперед, бесцельно металась по сторонам, била своими недоплавниками. Сом поднырнул, сжавшись, и рванул вперед, распахивая глубокую широкую пасть.
Лучше бы он не смотрел еще раз вниз. Лучше бы не смотрел.
Из глубины, рассекая воду с крохотными кусочками поднятого ила и песка, прямо на него неслось чудовище. Плоско- и широкомордое, ощетинившееся иглами и пучками усов, распахнувшее бездонный темный провал рта. Мальчишка пискнул и рванулся вперед, безнадежно и обреченно.
Сом чуть повернулся, примериваясь ухватиться поудобнее. Растянул гибкую пасть еще больше, затрепетал, уже предчувствуя вкус добычи. Боль пришла неожиданно. Боль рассекла за жабрами, пронзила насквозь дальше, ломая гибкий хребет и проникая еще глубже. И сразу за ней пришла еще одна, и еще.
Сильное тело забилось, замутив воду, распуская вокруг себя дымчатые облачка крови. Сом рвался уйти назад, в спасительную темноту глубины, но его не пускали. Он рвался, раздирая самого себя, но не получалось.
Скопа, сразу заметившая распускавшийся у берега алый цветок, закричала и полетела в ту сторону, заложив красивую петлю. Несколько секунд планирования, и она крепко вцепилась черными когтями в толстую кожу рукавицы хозяина, крикнув еще раз напоследок.
– Умница, – хозяин быстро накинул клобучок и погладил гладкие перья, – умница моя. Эй, вытаскивайте Лешку, а то еще кто-нито приплывет на его вопли с трепыханиями.
– Дед! – один из трех ловчих, пролежавших в холодном песке чуть ли не час, прыгал на одной ноге, выливая воду из высокого сапога. – Дед, мы молодцы!
Молодцы, молодцы… Мужчина, у которого внуков не было и в помине, улыбнулся. Передал птицу еще одному, совсем юному недосталкеру и пошел к берегу.
Песок шуршал, лениво обтекая старые, но все еще надежные сапоги. Дед предпочитал носить когда-то найденные яловые офицерские вместо новодела. Хотя, что и говорить, новодельные и впрямь стали получаться на диво хорошими. Тем более что материал на них шел весьма неплохой. Вот и нынешний улов, он-то точно пойдет в дело весь, целиком.
О-о-о, неплоха добычка, неплоха… Дед усмехнулся, подойдя ближе. Красавец, что и говорить. Метра два – два с половиной от носа до хвоста. Усы, иглы, плавники, килограммов тридцать мяса, не меньше, и кожа. Все в дело, все для людей.
Сом еще трепыхался. Пробитый острыми гарпунами, рвался, калеча самого себя и глубже погружая в плоть зазубренные крылья оружия. Трое ребят, держа в руках ружья с большими катушками, равномерно и по очереди подтягивали тварь воротками. Дед приложил руку к глазам, рассматривая реку. Очки только помешали бы, приходилось, невзирая на солнце, смотреть как есть. Но он не жаловался.
Так, что у нас тут? Спокойно? Ну да, спокойно. По воде проходили небольшие буруны, но пока никто не приближался к их улову. Хотя…
Дед щелкнул пальцами, привлекая внимание Игорька, стоявшего с гвоздометом поблизости. Ткнул пальцем в сторону особо ретивого белого пенного следа у самой поверхности. Игорек вскинул оружие, несколько раз подряд стукнуло с шипеньем. Гвозди, остро блеснув жалами, нырнули в воду. Бурун, как и следовало ожидать, немедленно ушел на глубину. Молодые ужедавы – глупые, голодные и жадные. И пугливые. И это хорошо.
– Насаживай! – позади суетились, торопясь быстрее закончить лов. – Давай, давай, пацаны, не спите.
Дед оглянулся, опуская на лицо маску с тонированными стеклами очков и поправив ткань на оставшейся части лица. Солнце блеснуло на перьях острог. Двузубые металлические жала, вязко чавкнув, закончили дело, добив сома и помогая вытаскивать его на волокушу. Игорек, закинув гвоздомет за спину, уже поливал песок перед склизким рылом речного чуда, помогая его скольжению. Стоило поторопиться. В темноте переправляться через протоку куда опаснее.
Ребята сопели, помогали острогам тяжелыми крючьями, продев их в жабры. Жабры – единственная часть сома, что оказывалась бесполезной. К сожалению.
Кожу, аккуратно сняв и выделав, – на обувь и одежду. Хорошие куртки, штаны, сапоги и даже рукавицы, что и говорить. Если все сделать правильно и подшить с исподу что-то мягкое и теплое, так стоит очень дорого.
Усы и позвоночник, выварив, прокипятив в нескольких интересных отварах, тоже в дело. Мечехлыст, что и говорить, прямо визитная карточка их общины. Гибкая, жесткая струна с острыми гранями пришлась по душе многим в округе, включая торговцев-речников. Хотя это Деда не особо радовало. Спины бедолаг, сидевших на веслах у многих торгашей, пестрили разными шрамами. Следы от мечехлыстов он научился определять быстро.
Иглы употребляли для обороны. Вместо стрел. Только приладь оперение – и все, стреляй в любую не защищенную панцирем живность. Входили те хорошо, а за счет мелких зубчиков по краешкам – выходили куда хуже. Попал, так не выдернуть даже тому, кто на двух ногах, и головой не просто ест, а думает.
Из плавников и оперенья хвоста женщины делали красивые веера. Ну надо же, подумалось Деду как-то, вокруг черт-те что уже двадцать лет подряд, а эти все туда же. Из раковин, что последние лет пять несли жемчуг, понатаскают прозрачно-молочных камушков, наклеят в промежутки межу лучами, выкрасят тонкую кожу в несколько цветов, закрепят растопыренные перья, и вуаля… И ведь торговцы покупают, не скупясь. Раз так, то что выходит? Кому-то оно надо?
Ну, и мясо, куда без него? Вымочить в соли, разрезать на тонкие пластинки, высушить на ветру. Или в уху, та сразу становится жирная, наваристая. Или в редкие праздничные пироги, весной и осенью, когда торговцы привозили муку откуда-то с низовьев.
Полезная рыба – сом… Дед сплюнул. И опасная. У них, с Базы, сомы забрали за время Беды пятнадцать человек. Семерых крепких мужиков-сталкеров, пятерых зазевавшихся на реке женщин. И трех детишек, главную надежду островка.
С того берега, подражая клекоту скопы, несколько раз крикнули. Все верно, пора возвращаться. Дед закрутил рукой в воздухе, показывая в сторону лодок. Ребята, быстро и слаженно собирая добро, двинулись вперед по песку. Дед перевесил свой любимый «семьдесят четвертый» со спины вперед и пошел за ними.
Лодки, три штуки, с веслами, покачивались у противоположной стороны косы. Коса, длинный песочный язык, протянулась почти на километр. С того берега – поселки у Ширяево, с этого – острова. Один из них – дом, Соленый. Базы отдыха, давно слившиеся в одну.
Берег острова надежно прикрывали вбитые сваи с торчащими острыми штырями. Опасаться стоило всегда и всех. Хоть мутировавших животных, хоть людей. Только в трех местах, где виднелись пирсы, можно было подплыть, пройдя между заграждениями и пыхтящими паром боевыми лодками, выполняющими заодно и роль ворот.
Волокушу с сомом затащили в самую большую лодку, тронулись. Оставшиеся две, маленькие ялики, подгребали с краев. Защищали самую большую группу людей и саму добычу. Дед сидел в левой, косился на воду.
Ребятки загребали исправно, чуть слышно сопели, привычно сгибаясь-разгибаясь. Плыть всего ничего, метров двести-триста. Так-то раньше… хоть в свое удовольствие бери летом и переплывай. А сейчас?
И сейчас приходилось плавать, и нырять, и удить, и даже ходить с бреднем. Что раньше из опасного-то что было? На стекло битое напороться, на гвоздь, в ямку провалиться и ногу подвернуть. Ну, или ту же ногу судорогой сведет посреди холодной протоки, и тут как повезет. И, опять же, а сейчас?
Ужедавы, чертовы змеюки, вымахавшие до размеров анаконды, виденной дедом пару раз в столичном зоопарке тогда, до Беды. Сомы эти чертовы, усатая напасть, что и говорить. Жаболюды, появляющиеся откуда-то от Города. Щуки, как Бог свят, превратившиеся в истинных крокодилов, даже плавники стали другими. Тьфу ты…
Барка, закрывавшая вход со стороны косы, пыхтя дизелем, отошла. Мужики, караулившие с одним из двух пулеметов и несколькими гарпунными недопушками, приветливо кивали ребятне. Как же, как же, подрастает подмога.
– Дед, – окликнул старший караула, Семен, – завтра переговоры будут, с летунами. Ты б сходил, помог. Горючку привезли сегодня. Но цену заломили…
– Сколько?
– Шесть тушек отдали, каждая, считай, по семьдесят кило выходила. А они нам отлили от силы литров триста.
– Понял, поговорю.
Почти полтонны рыбы за триста литров горючки. И то, горючка-то не для всех. На крайний случай. Совсем озверели летуны с аэропорта. И ладно бы, летали много, а то понту только…
Как же, горючка – дефицит. Ну, да, так кто спорит? Только жрать господа летуны – всегда за. А огороды разводить или свиней там… за ними как-то не особо водится. Но куда деваться? Еда, понимаешь, возобновляемый ресурс, в отличие от керосина или дизеля. Ага, так и есть. Вот только, если разобраться, люди – тоже ресурс возобновляемый. А променяли бы летуны своего самого завалящего сосунка на его же вес в бензине? То-то и оно, что вряд ли. Сколько ребятишек, занимаясь ловлей, остались калеками? Вытаскивая на берег ту самую возобновляемую жратву? Ну да… пришла Беда, отворяй ворота.
Лодка, спружинив старыми покрышками о причал, встала. Дежурная «малая» пацанва, с завистью косясь на старших и их улов, шустро затягивали брошенные концы. Дед улыбнулся еще одному дню, закончившемуся хорошо. И пошел потихоньку к лестнице, ведущий вглубь островка. Дальше и без него справятся.
Вечер накатил, как и обычно: быстро, неотвратимо и грустно. До Беды закат в среднем занимал восемь минут. Сейчас… да практически столько же. Разве что красоты практически никакой. Не то что раньше.
Ни мохнатых боков Жигулей по той стороне не рассмотреть, ни отблески по воде, так, не то. Дед сидел на чудом сохранившейся лавке у самого подъема и смотрел на реку. Со стороны домиков, где ютились «базовские», гомонили, смеялись. Вкусно пахло ухой. Вот надо же, сколько лет мясо только на праздники, если повезет и приплывет кто-то с торгом, а уха все никак не надоест. Или надоест?
Дед хмыкнул, дивясь собственным мыслям. Старость – не радость, маразм – не оргазм, как говаривал лысый герой какого-то сериала? Тьфу ты, и сериал про кухню был, и из рыбы там готовили разве что форель или тунца, кажись.
Самокрутка, плотно набитая дорогим «утренне-вечерним» табачком, сладковато дымила. Вот тоже, зараза, не избавится от привычки. И забыл, и не курил, и… пока летуны не привезли на торговлю несколько мешочков мелко нарубленного духовитого табаку. Самого, что ни на есть, настоящего. Даже и смешанного, а не одного вида. Как потом вызнал дед, хитрецы с бывшего аэропорта Курумоч сошлись с бывшими железнодорожниками из Кинеля. А уж откуда у тех оказался табачок – черт его знает, откуда.
Дед покосился на своих ребятишек, отдыхавших после работы. Они – молодцы. Один экзамен сдал, пусть и не как сталкер, другие знатно порыбачили. Сидят, обсуждают, хвалятся чего-то там перед девчонками. А как еще-то? Все и идет, как должно быть. Разве что вокруг Беда, и ни конца, и ни края ей не видно.
А ведь они другого-то и не видели. И не знают, как было. А может, оно и к лучшему?
Или нет? Вон они, сидят, уставшие, наевшиеся, постоянно собранные и ждущие только неприятностей. Бойцы. Хорошо оно, плохо? Дед хмыкнул, вспомнив их ровесников, оставшихся там, за первыми воплями сирен на том берегу реки. За последними минутами Жизни и первыми мгновениями Беды.
Умные и глупые, серьезные и дурашливые, слишком рано считающие себя взрослыми или слишком поздно взрослеющие. Тогда, перед войной, хватало всякого и всяких. Кто примеривал на себя чужие маски, считая их настоящим лицом, кто не хотел даже попытаться стать собой, выставляя напоказ только что-то ненастоящее.
От пятнадцати и до двадцати, те, кто явно не хотел становиться в окружающей жизни кем-то самостоятельным. Некоторые и дольше. Те, кто становились, не всегда могли внушить уважение родителям новой девушки. Или парня, ведь девушки тогда тоже бывали разными.
Обсуждения, осуждение, оценивание всего, всех и вся. По лекалам, скроенным по чужим меркам и взглядам. По мыслям, услышанным или прочитанным, но пропущенным через себя без понимания. С отсутствием какого-то серьезного опыта, с наличием завышенного самомнения и заниженной самооценки.
Поняли ли бы вот эти еще не особо большие мужчины и женщины чаяния и желания своих сверстников из прошлого? Стоило ли хотя бы раз рассказать о них ученикам? Или стоило, как и сейчас, молчать?
Ох, да ведь они не такие уж и ребятишки…
Через год, край два, каждый из них начнет самостоятельно не только ходить на лов, нет. Лов, конечно, всегда и стабильно дает Базе многое. Но ведь так, на одной рыбе, не проживешь, не наторгуешь необходимое. За упаковку антибиотиков летуны готовы драть не просто три цены, все пять. Так что сегодняшний сом скоро покажется тому же Лешке детской невинной шалостью. Перед первым одиночным походом. Сталкерским походом.
– Эх, воля-воля, тяжела ты, наша доля… – Дед вздохнул.
Сам он не ходил сколько? Да года два, не больше. Спина все-таки не выдержала, сдалась. Застарелая болесть порой укладывала на пару недель. Ни встать, ни сесть, ни в клозет сходить. Порой хотелось плакать, кусая губы в кровь, когда не хватало сил просто повернуться на другой бок. Но ведь ходил, как и все…
Базовским приходилось тяжело. Перебраться не то что на тот берег, нет. Добраться до своего, чтобы пройти по остаткам поселков и предприятий, выходило не всегда. Если вокруг вода и в ней живет много недоброжелательных и голодных плохишей, то задача порой казалось невыполнимой.
Но выполняли. Потому что надо. Потому что по-другому никак. И шли. Тонули, ломались, ранились и погибали. Но шли. Нормальных ОЗК поначалу было немного. Спасибо рыбакам-старикам, предпочитавшим костюм химзащиты любой новомодной штуке из магазинов «Рыболов-охотник». С противогазами вышло хуже. Но и их смогли отыскать, благо, спасибо Родине, военных объектов у нее всегда хватало.
На базах, находящихся на Соленом и островках рядом, набралось чуть ли не две тысячи человек. Сейчас… если есть триста, то хорошо. Так и триста не выжили бы, если бы. «Бы» да «бы». Дед сплюнул. Порой от пафоса собственных мыслей хотелось взвыть и перестать думать. Чем больно гордиться, когда каждый из них, из героев, ходивших у смерти перед глазами, мог сделать в жизни что-то другое. Мог… бы, наверное. Попробовать изменить мир, попробовать убрать из него войну и Беду. Теоретически – да. А практически?
Ответ – вот он, вокруг. От него блевать тянет, если честно. От него хочется удрать. Как и удирали некоторые, находя в больницах морфий. Удирали так далеко, что и не найти. Но такой участи Дед никогда не желал. Не стоило. А вот бороться… да, вот это стоило. И они боролись. Все двадцать прошедших лет, изо дня в день. И даже немного победили. Пусть и дожило их всего триста. Или целых триста, тут как посмотреть.
Дед затянулся, глубоко и сильно, старательно пытаясь не упустить ни одной ноты вредного, но такого сладкого дымка. Ребята чего-то затеяли, смеялись, явно набивая цену себе перед девчонками. Все как обычно, что и говорить. Да и зря, наверное, думалось плохо про тех, кто остался там, за Бедой.
Ведь всегда, да-да, каждое новое поколение вызывало недовольство старого. То одно, то другое, но все равно все не так или не эдак. А сейчас? А сейчас все они в одной лодке, все они должны ценить друг друга с любыми недостатками. Из скольких-то там миллиардов населения планеты сколько в живых? А конкретно здесь, на руинах страны, бывавшей и царством, и империей, и союзом, и федерацией? Можно ли не ценить человеческую жизнь? Нужно ли закрывать глаза на слабости человека, пятнадцатый день рождения которого равен тридцатому двадцатилетней давности?
Что мог сказать Дед им, пятнадцати- или семнадцатилетним подросткам, давно потерявшим детство и его радости, о себе их возраста? Поняли бы они его? Их-то институты оказались куда страшнее. Выжить на экзамене, борясь хотя бы даже с рыболюдом. Проплыть протоку, каждый миг ожидая увидеть частокол щучьих зубов из-под воды. Пройти вдоль берега, пусть и втроем, отыскать взрослого ужедава, чертову огромную змею, и убить ее только холодным оружием. Днем, в самое пекло, добраться до того берега и принести из старой больнички бикс с еще одной партией найденных бинтов.
Могло ли с таким сравниться что угодно из прошлой жизни? Да хоть, право слово, и из его… Правда, у него солнца тоже хватало. Хотя оно и не убивало.
Солнце может бить в глаз. Думаете, что нет? Ошибаетесь. Попробуйте пробыть в закрытом помещении с искусственным освещением больше шести часов, когда есть только лампа, направленная на ватман, а потом выйдите. И без очков, именно без них. И тут свет, и тут тоже, казалось бы – с чего ему лупить со всей дури в ваши глаза, прямо как Косте Цзю? А лупит, не жалеет, и шарашит троечкой (голова-голова… и опять голова), и добивает кроссом. 
Только оно не страшно. Ну, солнце, ну, по глазам с непривычки. Да ладно, делов-то, в самом деле. Главное вовсе не это, главное сейчас другое. Главное гуляет вокруг, главного много. Главное – в светлых или ярких сарафанах, платьях и футболках. Главное – вон те красивые, загорелые, гладкие и блестящие ноги впереди. Такие, как бы это объяснить? Ну, очень красивые, прямо до дрожи в собственных коленках. Крепкие щиколотки, мышцы на икрах и тяжелые, немного полноватые бедра. 
Да, сказать честь по чести, все остальное в этой милой девушке тоже… хорошо. Даже больше, оно великолепно. Если честно, так намного великолепнее ее же работ в экзаменационной аудитории. Даже врать не стоит, что у самого-то первая работа завалилась только из-за ее сарафана с вырезом и разрезами. 
Ее карандаш – чирк-чирк по ватману, гладко и четко. Вот вам, пожалуйста, и гипсовая груша с крошащимся боком, и кусок серого холста сзади, и даже сраная эмалированная кружка. Пропорции великолепные, тени и полутона выдержаны, блики на узком черном ободке присутствуют. 
А у меня? Тьфу ты, а у него в самом начале тоже груша выходила. С такими, знаете ли, плавными обводами. Когда сосед, только что закончивший худучилище, начал откровенно звать вниз на «покурить», то еще ничего не понял. 
Поднявшись – пригляделся к своему творению издалека. М-да… груша, такая вся груша. А она смеялась, звонко так, заливисто. Посмотрела темными своими глазами с чертиками и давай дальше заливаться. А улыбка лукавая, от которой так в пот и кидает. Даже хочется по старой, еще спортивной своей привычке, взять и вытереться низом футболки. Тоже мне, неформал, к слову. Нужен ли таким красивым ногам и всему остальному такой потеющий и краснеющий неформал? Сдается, что нет. 
А надо думать не про это, не про то, какой ты сам дурак, а про второй экзамен, про, мать ее, живопись. А в голове только улыбка и лодыжки, блеск в глазах и вырез сарафана. Такая вот непонятная штука. Нет бы дурню думать про что другое. Про армию, например. 
Это же такая кле-е-евая штука, армия. Два года здоровой и вкусной пищи, физического совершенства и выполнения самых почетных задач по защите любимой родины. Сказка просто, не жизнь. Да-да-да, дорогой друг и любитель нехудых девушек, все для тебя. Если не сдашь экзамены и не пройдешь по конкурсу. Конкурс хороший, пять человек на место. А у тебя, кроме запала и завышенного мнения о себе самом, много ли чего есть? Графика и композиция, ведь живопись не пройдешь. Но какие ресницы, Бог ты мой, как смотрит! Что, опять вместо правильной формы груши получается порнография? Спасибо, Леш, спасибо. 
И солнце – прямо в глаз, как только вышел из аудитории. А впереди – два перекрестка до трамвайной остановки. И шоколадноблестящиебезумнокрасивые ноги в черных босоножках туда и идут. И ты за ними, а завтра снова сюда, а можно и догнать, и поговорить, и… 
Дед улыбнулся. Да, такое вот они вряд ли поняли бы… Загорать? Его ребятишки таким похвастаться особо не могли. Лицо и руки – да, но не так и сильно. Солнце у них порой жгло куда как сильно. Сан Саныч, единственный дипломированный врач, благословением Божиим хирург, запрещал находиться с открытыми участками кожи больше чем пять минут. И тех хватало, знай себе, мажься потом топленым жиром.
В глубине острова, на болотцах, романтично рокотали лягвы. Еще одно спасение «базовских», чудные, прекрасные земноводные. В отличие от его скопы, давно спавшей дома, лягвы-то подросли неслабо. Некоторые размерами перегоняли индюшку из прошлого. И вот ведь фартануло – лягвы отличались исключительно миролюбивым характером. А мясо у них оказалось… м-м-м, куда там генно-модифицированным курицам, заполонившим все маркеты перед Бедой.
Ребята и не думали расходиться. Да и время детское, что и говорить. Молодости спать никогда не хочется. Хорошо, что гитары запретили после десяти вечера. А то, к гадалке не ходи, затянули бы сейчас или «Группу крови», или «Бутылку кефира». Или еще чего. Генная память, вон они, Мастрюки, недалеко. Груша, етит ее, гори гора и прочее. Даже среди трехсот выживших, то ли на беду, то ли на счастье, затесались трое бардов. Нет бы один, а еще двое оказались… хотя бы микробиологами.
Батюшки-светы… Дед вздохнул. Кто о чем, а лысый про расческу. А пацанва, надо же, про войну. Про войнушку. Про жуткую бойню, случившуюся месяц назад в Богатыре. Ну да, когда отряд «базовских» сталкеров сошелся грудь в грудь с красноглинскими. А бойня и впрямь получилась неслабая. Женьке прострелили ногу, Лешке оторвало половину уха. У красноглинских пара ребят недосчиталась пальцев. Хорошо, что хоть не положили друг друга с перепуга. А ведь так оно и вышло, на самом-то деле. Дурак дурака не узнал издалека. А эти?..
Сидят, что-то там тишком рассказывают про собственные подвиги, что ждут впереди. Ребятки, ребятки, слишком поздно вы научитесь ценить жизнь. Этого, к сожалению, не избежать. И говори – не говори, не поймут. Ты им одно, про страх, про кровь, про боль, про слезы, про кишки наружу, да хоть про котелок каши раз в три дня, про счастье в теплом сортире дела сделать, про помыться раз в неделю с мылом… а им все равно подавай подвиги. Ланцелоты, епта, с Галахадами. Тут и впрямь, лучше порой молчать, чтобы не заскучали…
Солнце шарашит по глазам, жестко и беспощадно. Ему вообще накласть три кучи на тебя, на них и на всех остальных вокруг. Жара, лето… Те, внизу, копошатся, что-то роют, таскают на себе, хохочут. Маленькие муравьи, ползущие по паутине траншей, окруженной валом. 
– А че так больно? – Немец корчил рожу, косясь на жужжащую хренотень в моих руках. – Когда звезду пробивали, ни хера не так было. 
Что можно ответить? Можно рассказать про разные болевые пороги не только у разных людей, а даже у двух плеч одного и того же человека. Или о том, что звезду «пробивали» вместе с котелком самопальной водки. Немец, все такой же недовольный, продолжал кривить рожу и коситься. 
Солнце – злое, протыкающее кожу острыми горячими лучами. Она, кожа, сползала с меня раз пять, наверное. На щеках, лбу и носу одна сплошная краснота, плечи давно стали багровыми, но теперь хотя бы не болят. Потеешь постоянно, что в одежде, что без нее. Без одежды часто не походишь, никак не выйдет. 
Дагестанская мошкара летает тучами, хотя днем еще не так страшно. От ее укусов иногда распухает целый кусок тебя самого, и порой становится очень больно. И постоянно стараешься носить хотя бы майку. Бронежилет изнутри грязный, мыть его с мылом каждый день не получится. Вода – питьевая, порой отмеряемая в строгом порядке. В канале за бруствером не вода, грязь, черная и жирная. Если надеть броник прямо на голое тело, станешь перепуганным насмерть и побледневшим негром. Потому что кожа станет серой, потому что жилет изнутри постоянно грязный. 
Немец вытянул ноги под нашим навесом из плащ-палатки. Тени не хватает, но деваться некуда: наблюдательный пост командира занят самим командиром. Комбат здесь строгий, но сам по себе он мужик хороший. Дерет всех подряд, как хочет, но порядок во всем. Никаких тебе спаянных от варки макарон или засранных сортиров. Но главное – не это. 
– Давай уже дальше, а? – Немец протягивает пачку «Примадонны». Днем дымить можно, сколько угодно, в любом месте. Некоторые особо храбрые герои даже вылезают на бруствер. Некоторых особо храбрых героев уже отвезли домой. Мертвых. 
А давай дальше, Немец, чего там. Почему бы и нет, если разобраться? На правом плече у него краснеет звезда и кулак с автоматом. Стержень искали по всей заставе, красные и зеленые гелиевые ручки неожиданно стали дефицитом. За полупустой стерженек старлей Надточий запросил найти его про… потерянный несессер. Кожаный чехол с помазками, бритвенным станком, зеркальцем и лезвиями вернули прямо в его кубрик. На кровать положили, суки, предварительно туго натянув синее одеяло с черными полосами. У Немца тяжелые кулаки, отвратный характер, куча эгоизма и год спецназа за плечами. С ним спорить никому не хочется. 
Сейчас на левом плече русского немца из Тюмени проявляется оскалившийся волчара. Немец счастлив и несет всякую хрень. Рядом сидит сержант Вовка со Ставрополя и активно ему помогает. 
Девки, девушки, женщины и даже дочка старшей полковой поварихи, которая к нашему возвращению закончит девятый класс. С ней переспал каждый третий в полку, и каждый второй получил в зубы от начальника столовой, только услышавшего эту пургу. После беседы с ним неожиданно она пропадает из списков каждого третьего. 
Мне про женщин говорить даже не хочется. Ни смысла, ни пользы. Анекдоты про бром остались где-то на гражданке, у нас они не в ходу. Хотя вернуться в полк хочется не только из-за того, что вокруг части много общаг. Хочется отдохнуть, я очень устал. А Вовка продолжает нести какую-то очередную пургу, ни о чем и ни о ком. Немец неожиданно задремал, да и аккумулятор уже сел. А новый у меня появится, когда командир уйдет с наблюдательного пункта к себе. Вовка открывает тушняк, достает две ложки и продолжает целенаправленно нести ерунду. Сейчас он почему-то решил, что мне стоит после того, как вернемся домой, переехать жить в Ставрополь. 
Солнце бьет пудовым алым кулаком через ткань кепки, мошкара гудит, земля сыпется на плечи, а Вован никак не успокоится. В голове совершенно никаких мыслей насчет «как отвязаться», и единственное, что додумался ляпнуть, оказалось такой же глупостью, как и у него: 
– Вован, а у вас в Ставрополе трамваи есть? 
Вряд ли такая война оказалась бы интересна даже подросткам. Да и некоторым чересчур инфантильным взрослым там, в прошлом, такая война приходилась не по душе. Им бы все Рэмбо подавай, спецназ, за ВДВ, ура и наши победили. А про настоящую войну – молчи, бывший сталкер. Оно неинтересно.
Дед с сожалением посмотрел на окончательно почти закончившуюся самокрутку. Э, нет, его вокруг пальца не обведешь. И достал мундштук, сделанный из камыша.
Что там? О, новая тема. Теперь меряются успехами в обучении. Хорошие ребята подрастают, что сказать. Сколько из них доживет до двадцати? Десять? Хорошо, если так получится. Вон река, вон тот берег, вот этот. Здесь всем и каждому хватит, честное слово. Бедные и счастливые дети Беды. Дети, умеющие выживать там, где любой взрослый из прошлого умер бы за день. Если не меньше. Да он сам, будучи на десять лет старше их, имея за плечами какой-никакой, а опыт борьбы за свою жизнь, многое сумел бы? Ну да, смог бы, наверное. Не смог бы – так и не дожил бы до тридцать третьего-то года. Ага.
Хотя, расскажи вон, Семену, идущему спать, что в свои двадцать пять он думал явно не о дежурстве, не о патронах в следующий поход на завод «Пепси», а вообще о другом… понял бы его Семен? А чему приходилось учить того же Семена, м-м?
Удар должен быть быстрым и резким. Никаких ненужных замахов, никакого позирования, даже если объект, как кажется вам, движется подобно Мохаммеду Али после вступившего в силу синдрома Паркинсона. Не позвольте себе ошибиться и поддаться ложному чувству превосходства, никогда, нигде, ни при каких обстоятельствах. И помните: главное – удар, если под рукой нет ничего огнестрельного, или просто нельзя садануть от души картечью, так вот, удар должен быть резким. И точным, это непременно. И сильным, само собой. Отжимайтесь от пола на кулаках, мальчики. Да и девочки тоже. Всякое же возможно. 
Все твари вокруг – разные. Но каждая из них одинакова. Злобная – по своей природе или от чего-то другого. Едкий запах зверя, сладковатая трупная вонь у падальщиков и металлический оттенок свежей крови у тех, что охотятся. А уж различия у них, на самом-то деле, не такие и большие. 
Рост или длина, вес и количество мутировавшей плоти. Тут уж, если можно так сказать, кому как повезет встретиться. То не так и важно, если вдуматься. Куда важнее другое, куда важнее не их физическое состояние, а ваше. Пусть пока их много, странных, страшных, невероятных созданий, живущих странным подобием жизни. Если это можно так назвать, конечно. Почему ваше? Все очень просто. 
При росте в метр с небольшим и весе в двадцать пять – тридцать килограммов самого безобидного, казалось бы, маленького жаболюда… справиться с подобным экземпляром сможет далеко не каждый. Не подходите к такому объекту с точки зрения обычного человека. Как мне кажется, вряд ли кто из вас, находясь в трезвой памяти и здравом уме, станет драться с соседским мальчонкой в майке с чудом сохранившимся и популярным на Базе Джеком Воробьем и тридцать вторым размером обуви. Только тут же вовсе не такой случай. 
Допустите одну ошибку, и это существо прогрызет дырку прямо через ваш драгоценнейший пупок и доберется до внутренностей. И даже если после этого кто-то, кто не должен был тупить в самом начале, что-то да сделает, то… последствия вам не понравятся. Мало того что слепить воедино и заштопать рваную кожу, лохмотья измочаленных мускулов и куски жира могут и не успеть, на этом сюрпризы не закончатся. 
Абсцесс, крючки боли, подобно шрапнели, разрывающейся в разодранных кишках, тремор и прочие симптомы быстрого приближения отправки к бывшему рыбаку, ставшему привратником и носящему краткое и емкое имя – Петр. О, нет, и на этом ничего не заканчивается. Так как мягкая и ровная дорога туда, в благословенные райские кущи, уж кому-кому, а вам не светит. Ни за что не светит. 
Ибо весьма острые зубки дьяволенка вгонят внутрь вас бесово семя, чье время распуститься буйным цветом придет сразу после последнего слабенького щелчка вашего пульса. И человек, еще недавно бывший одним из нас, станет опасен даже после смерти. Станет готовым инкубатором, который надо будет сжечь. И порой – пусть и редко – еще живым. Так что, мои милые курсанты… 
Удар должен быть резким, сильным и точным. И не думайте, просто бейте. Да, именно вот так, умница, девочка. А вот теперь на-ка, возьми платок и водичку. Ну… поблевать можешь вон там, за кустиками. И вы, ребятки, тоже, если захотите. Но в порядке очереди. 
Вот про такое он не молчал. Про такое он говорил, говорил и говорил.
– Дед?
Семен, оказывается, стоял рядом все это время. Беда… прям беда. Задумался, ну в точности как его собственный дед. Только тому лет было куда больше.
– А?
– В девять встреча с летунами. У больших пирсов.
– Спасибо. Не опоздаю, не переживай.
– Как Ванька?
Дед улыбнулся. Внуков, которых не было… пока не было, он ждал.
– Хорошо. Они там у себя молодцы, налаживаются. Думаю, Сём, скоро все пойдет как надо.
– Привет передавай. Ну, все, спать пойду. Три часа, а мои.
– Давай, Сём, чтоб утром без происшествий.
– Так точно.
Хороший парень. Да как все они, погодки, что родились и выросли или перед, или сразу после Беды. Тем, кто родился раньше, пришлось хуже. Хотя взрослые частенько справлялись куда бедовее. Сколько их ушло по собственной воле, не выдержав? А вот дети выжили, те, кто сильнее. И умнее. И, что немаловажно, везучее.
Без них, без деток, многого бы не было. Смог ли бы он, Дед, пройти тот первый путь до сельской больницы, если бы не температура у Ваньки? То-то и оно, что, давай, не ври сам себе, из-за того же Семена мог бы и не дойти. Хотя… снова не ври, ведь дошел бы. Потому как сейчас каждый – Галахад, рыцарь Круглого стола, рыцарь без страха и упрека. Здесь, где все как на ладони, дерьмо не спрячешь.
А дети… Дети дали им сил. Впрочем, как и всегда. Как в те счастливые годы, когда задержка зарплаты казалась трагедией.
Может ли плавиться асфальт? Ну, фактически? Я не знаю. Сегодня такого нет и близко, сегодня солнце все так же высоко, но зато есть ветерок. Такой, знаете ли, свежий, приятный и все такое. Если стоять в тени, как я вот сейчас, так вообще хорошо. 
Дымлю, прикурив одну от другой. Это очень вредно. Много ем, да так, что размеры скачут только вверх. А это еще хуже. Мне все так же нравятся красивошоколадные ноги, только теперь уже у одной определенной женщины. Не вопрос, что меня запросто заинтересуют еще какие-то, но насколько и как? Говорят, что думать надо головой, а выбирать сердцем. Сердцем выбирать невозможно, это мускул, гоняющий кровь по сосудам. Мне проще поверить в то, что где-то на уровне диафрагмы во мне живет легкая, в несколько перышек, душа. И выбирать именно ею. 
Кручу головой по сторонам, высматривая самое нужное и необходимое мне существо на свете. Думаю о том, что происходило за последние несколько лет. Вижу все и ничего. С высоты своего не самого большого роста, прожитых лет и лишних килограммов можно увидеть вселенные и не заметить маленького комара. Но если найти какой-то якорь, который сможет дать возможность остановиться в безумном беге жизни вокруг, то останется только взять в руки псевдоастролябию и гипотетический секстант и найти точные координаты. 
Мир вокруг слишком большой, чтобы познать его, и слишком маленький, чтобы не обращать на него внимания. И тот самый трамвай, последние сколько-то лет постоянно суетящийся на одном и том же маршруте, – может стать якорем для кого-то. Но не для меня. 
Мой якорь, вихрастый, зеленоглазый и коричневый от солнца, которое он так любит, смотрит на бело-красный трамвай, чешскую ленивую таксу, пыхтящую потом и испариной в открытые окна. С высоты своих шести лет и седла нового велосипеда, вспоминая и смеясь над самим собой, бывшим таким глупым и несмышленым три года назад, он поворачивается ко мне, показывает пальцем в сторону мерно катящейся железной колбасы и смеется, показывая дырки на месте выпавших зубов: 
– Пап, смотри! Т-р-а-а-а-м-в-а-а-а-й!!! 
Его пацанва трамвай, даже и прогнивший, ни разу не видела. Им поезд, что у летунов, кажется чудом. Вот лодки – это нормально, и все тут. А поезд – чудо. Господи Боже! Бедные дети, живущие среди одной огромной Беды. Дети, никогда не получавшие «просто так» плитки шоколада, пусть тот и не шоколад вовсе. Дети, никогда не державшие в ладони веревочку от воздушного щарика, украшенного надписью «С днем рождения!». Дети, не посмотревшие «Машу и Медведя».
Про это приходилось молчать. Просто молчать, и все. Зачем? Потому что, мать вашу…
Потому что тот же Семен как-то нашел пачку журналов «Максим». Семен, любивший Танюшку, замечательную чудесную Танюшку, ночью ушел куда-то по коридору торгового центра. И Дед, не выдержавший и отправившийся к нему ночью, слушал его очень долго.
Про то, что Таня не заслужила шрам от удара щучьего пера на щеке и шее. Про то, что ее руки можно спокойно вытереть наждаком, и не останется даже царапины. Про то, что волосы она стрижет под расческу. И почему, почему они, взрослые, допустили все это? Почему ему, Семену, никогда не видеть у нее загара и нескольких белых полосок с треугольниками на теле. И дед не знал, что сказать. Ведь рассуждать можно о судьбе убитого мира, о высоком, о миллиардах сгоревших душ, да… А что сказать вот этому пацану, просто хотевшему человеческого счастья, Дед не знал. Дед, потерявший еще больше.
Вот его дедом зовут. И внуков все нет. Да то ладно, то дело такое, наживное. Дети нужны, но сейчас-то головой думать надо. Еще сильнее, чем раньше. Ведь терять этих вот… страшно. Очень страшно.
А мир… что мир? Знай, подбрасывает себе новые сюрпризы с загадками. Вон, давеча, был в Курумоче. Даже чуть выпил в «Му-му». Познакомился там с парнем одним, как его… Мор… Морхольд, точно. Так тот, знай себе, собирался топать до самого, понимаешь, Черного моря. Ага, до него.
Дед аккуратно затоптал ногой остаток самокрутки. Ребятня все шушукалась, поглядывая на него. Ну да, ну да, таких, как он, сейчас на Соленом человек двадцать осталось. Ночью-то, после сложного дня и накануне воскресенья спать и не тянет. Хочется поболтать, посудачить, послушать вранье со сказками. Ну, а кто лучше наврет, если не помнящий время ДО? Вот и помолчи тут.
– Дед, а Дед?
– Ну?
– А расскажите про…

Виктор Давидюк
Пеликан

– Дядя Митрич, расскажи еще!
Митрич ухмыльнулся, с хитрым прищуром изучая сидящих у костра. Сам – маленький, сухонький и такой чумазый, что, казалось, так и родился среди шпал, прямо в мазуте. Когда он приходил на кордон, это было настоящим праздником для тех, кто дежурил. Люди в дозоре всегда ценили хорошую историю.
– Еще, значит… – Митрич затянулся самокруткой. Дым, подсвеченный костром, добавлял ему таинственности. – Про пеликана слыхали?
– Да на хрен нам твои птицы, Митрич! – недовольно зевнул кто-то из бойцов.
– Птицы? – Митрич прищурился и выпустил дым. – Какие птицы? Ты про Пеликана, что с Волжской, не слыхал разве?
Все замолкли. Слышно было только, как где-то далеко в перегонах завывает ветер.
– Была такая станция… – Митрич убедился, что все глаза смотрят только на него. – Волжская… Неглубокая. Метров восемь всего. Потому и была , хех… до Катастрофы. Кто успел укрыться на ней в тот день – почти все погибли. Кто успел до Люблино или Печатников добежать – те-то выжили. Хотя странно, Печатники ведь еще ближе к поверхности – и ничего, вон, живут и здравствуют, а Волжской – нет… Дела…
Игнат насторожился. Он часто бывал тогда в том районе. Сколько ему было-то? Года четыре? Митрич тем временем продолжал:
– Когда стали падать бомбы, среди тех, кто оказался на Волжской, был и Пеликан. Это сейчас его называют так, а как раньше звали – кто ж теперь вспомнит-то? Так вот, возвращался он в тот день с двумя маленькими детьми, мальчиком и девочкой, лет пяти-шести. Ездили бабушку проведать.
Игнату почему-то сразу представилось, что это он – один из тех маленьких детей. Держит папку за большую шершавую руку и с замиранием сердца ждет, что вот-вот из туннеля с воем выскочит поезд и обдаст его теплым ветром. А Митрич словно бы про него и рассказывал:
– Отец с детьми ждали поезд, когда объявили тревогу. Стояли ближе всех к туннелю, это их и спасло: когда своды дали трещину и сверху стали падать камни, отец, взяв детей под мышки, успел юркнуть в перегон. Они бежали в темноту, а позади рушились стены и кричали люди. Бежали-бежали… У отца уже стали отниматься руки, и он опустил детей. Какое-то время еще прошли пешком. Когда уже и дети вымотались, пришлось сделать привал.
То, что они замурованы, стало понятно, когда путь преградил завал. Назад дороги не было. Помощи можно было ожидать только по ту сторону. Но когда придет эта помощь? И придет ли вообще? А вдруг там тоже все погибли?
Пленникам перегона оставалось рассчитывать только на чудо. И держаться. Держаться, сколько хватит сил.
В кромешной тьме спасал только свет мобильника. Что там у них было в пакетах? Недоеденный ребенком початок кукурузы, банка соленых огурцов и банка черничного варенья от бабушки, пара французских багетов из той булочной, что так любила жена… Во втором пакете: кожаная курточка (подарок деда внучку) и ножовка по металлу, тесть наконец-то удосужился вернуть. В карманах – ключи от дома, кошелек, пара автобусных билетов, и все! Блин, вот если б курил, то нашлась бы хотя бы зажигалка, а так даже костер не развести.
Кукурузу доели сразу. Багеты с вареньем растянули на три дня. Детвора была бы несказанно рада такому меню, да вот запивать потом пришлось рассолом от огурцов. От такой диеты дико хотелось пить, но выбора не было. А через два дня закончились и соленья.
Поначалу дети воспринимали происходящее как новую игру. Бежать с папкой, прятаться, есть булку с вареньем и ничего об этом не говорить потом маме! Но когда дело дошло до рассола и огурцов, почуяли неладное.
«Папочка, пойдем домой!»
«Па-ап, ну хватит уже в эту игру играть дурацкую!»
«Я к маме хочу… и пить!»
«Если не пойдем сейчас к маме, я ей все расскажу, как ты нас только булкой с вареньем кормил! Вот так вот!»
«Ну, ты же обещал, что подождем еще немного и пойдем. Мы уже ждали немного, и еще немного, и опять не идем!»
«Ну, пойдем уже к маме, мы ничего-ничего ей не скажем, совсем ничего! Только пойдем, ну, пожалуйста!»
Дети ревели, что есть мочи. Звали маму, просили пить. Захотели убежать, но отец словил их и крепко прижал к себе. Так и держал, пока те не уснули, обессилев от рыданий. Снова наступила тишина, изредка нарушаемая всхлипываниями и посапываниями детей. Но вскоре послышалось еще кое-что: звук падающих сверху капель. То ли конденсат, то ли труба где прохудилась – не важно: это была вода! О том, что она может быть ядовита или радиоактивна, не было даже и мысли: жажда была просто смертельная, в прямом смысле. Под капли тут же приспособили банку из-под огурцов. Спустя несколько часов удалось смочить разъеденные солью губы.
Неподалеку нашлась пустая консервная банка и какая-то ветошь. Рассмотреть не удалось особо: мобильник вдруг пискнул и погас…
– И как же они там? Совсем без света? – один из бойцов на секунду закрыл глаза, поежился и придвинулся поближе к костру.
– Не перебивай! – впервые за вечер заговорил Игнат. Бойцы переглянулись, а Митрич продолжал:
– Говорят, когда жизнь висит на волоске, к людям приходит озарение, просыпаются скрытые резервы, и все такое прочее. Не знаю, правда это или нет, но, посидев немного в темноте, Пеликан начал вспоминать разные советы по выживанию, прочитанные в каком-то мужском журнале. Эх, надо было не на теток пялиться, а внимательнее читать, думал он, сминая зубами аккумулятор мобильника. Вытащил из кармана билетики, покрошил деньги (такие бумажки, которыми расплачивались тогда заместо патронов). Обложил все это ветошью… Добиться нужной искры, закоротив батарею, получилось далеко не с первого раза. Но все же получилось.
На освещенной костром части туннеля мусора практически не было. Подцепив дрожащее пламя на длинную щепку, Пеликан направился искать топливо для костра в сторону Волжской.
Вплоть до самого завала не нашлось ничего, годного на растопку. А там… Глыба на глыбе и бетонное крошево. Под обломками, разжеванные в кровавую кашу, лежали тела. Закрыв лицо рукой, чтобы хоть как-то приглушить густой смрад, словно стервятник, он потрошил карманы погибших. Ключи, пластиковые карты, деньги… Первый покойник, второй, третий… Зажигалка!
Вернувшись к костру, он швырнул в сторону ворох окровавленного тряпья, еще недавно бывшего одеждой и, весь мокрый и липкий, свернувшись калачиком, лег рядом с детьми.
Митрич остановился и стал шарить по своим карманам. Чья-то рука протянула раскрытый портсигар. Все с нетерпением ждали, пока Митрич раскурит подаренную папиросу. А тот, как специально, все делал не торопясь и с чувством.
– А куртка и впрямь была кожаная, не обманули чурки! – Митрич закашлялся и сделал новую затяжку. – Но уж очень непросто было разрезать ее ножовкой. Полотно постоянно застревало и скорее рвало кожу, чем резало.
Вареная кожа была ужасна на вкус: выбить запах краски полностью так и не получилось. Дети плакали и отказывались есть эту «горькую жвачку». Приходилось разжевывать самому и, где уговорами, а где угрозами, запихивать еду в детей.
Сколько так прошло времени? По ощущениям, дня три или пять, а может, и вся неделя. И практически в полной тишине: сил на разговоры уже не оставалось. Неожиданно для себя Пеликан обнаружил, что дети почти все время спят. Один раз еле добудился, чтобы дать попить. И тут его охватила паника. Срочно нужно было найти хоть какую-то еду. Но где ее было взять? Где все эти сволочные крысы, которых он не раз видел на платформах вокзалов и метро? Где эти твари? Хоть бы одну сюда, даже больную, самую вшивую, не важно! С этими мыслями он взял ножовку, несъедобные остатки куртки и направился вглубь туннеля.
– И он ведь нашел, да? Убил крысу? – не выдержал один из бойцов. Игнат в этот раз не сказал ничего. Он сидел, уставившись в костер, казалось, его колотит крупная дрожь.
– И да, и нет, – задумался Митрич. – Когда люди с Печатников разобрали завал, нашли двух ребятишек, очень худых и немощных, но живых. Как им удалось продержаться столько времени? Их отец был без сознания. Выглядел еще хуже, чем они. Левая нога от ступни до колена обмотана окровавленными тряпками и жгутами, как будто он пытался залечить укусы неведомых тварей. Нога была обглодана буквально до кости… Рядом с ним лежала закопченная консервная банка с остатками жира на стенках.
– Значит, все-таки крысу, да? – обрадовался тот боец, что угостил папиросой. До всех остальных потихоньку начало доходить.
– Фу, блин, Митрич! Ну что за мерзости ты рассказываешь! Ну не может быть, чтобы человек сам себя… даже ради детей! Митрич!
– Не, ну как так? Даже, если… Так он бы помер, если не от боли, то от потери крови точно! Гонишь, Митрич!
– А ты спец, что ли, в медицине? Старик байку рассказал, так надо прикопаться!
Митрич молчал да хитро блестел глазами. А бойцы еще долго пререкались, пока один из них не спросил, что дальше-то было.
– А дальше вот что: хирург оттяпал Пеликану ногу под самый корень и обнаружил на костях следы ножовки. Тогда все сразу стало ясно. Детей сначала хотели пустить в расход, но быстро выяснилось: они были в полной уверенности, что их «спасла крыса». Тогда-то, кстати, их отец и получил прозвище Пеликан, об истинном его значении знало лишь несколько человек. Правда, с детьми он прожил недолго. Не мог спать. Сидел вот так же у костра и рассказывал тем, кому доверял, что просыпается каждый раз среди ночи, и чудится ему, будто дети смотрят на него голодными нечеловеческими глазами. Подходит к ним – спят. Ложится в постель – та же история. Короче, не выдержал он. И в один прекрасный день пропал. Просто пропал. Никто не знает куда. Иногда доносятся слухи про одноногого… но сколько их, таких одноногих, по всему метро… А дети выросли, говорят. Разбрелись, кто куда, вроде живы-здоровы. Вот такая история…
Митрич замолчал. Бойцы сидели, словно в прострации. Кто машинально ковырял штыком угли, кто уставился на собственные ботинки. Игната не было. Только успели это заметить, как из глубины туннеля послышался глухой удар тела о землю и сдавленный кашель. Бойцы вскочили, как по команде, и бросились на шум. Игнат лежал ничком прямо на шпалах. Его не просто рвало, а выворачивало наизнанку. Подошедший было боец в страхе отпрянул: на мгновенье ему показалось, что в испуганном взгляде Игната промелькнуло что-то нечеловеческое. И голодное.

Ирина Баранова
Милый друг

Эта история произошла в московском метро на станции… Впрочем, не все ли равно, на какой именно? Да хоть вот на Курской-кольцевой, к примеру. Хотя такое вполне могло произойти в любой точке огромного Московского метрополитена, а также и в метро Питера, Самары или Нижнего: люди одинаковы везде. Подобное вполне могло случиться и в довоенном мире, с поправкой, конечно же, на те реалии: Катастрофа, изменив до неузнаваемости жизнь людей, мало коснулась их привычек, инстинктов и характеров. Подумаешь, огромное государство сжалось до размеров станции (ну, или станций, не суть), живут-то там все такие же люди. И все катаклизмы, вместе взятые, – фигня по сравнению с мировой революци… Тьфу! С их личными проблемами, желаниями, судьбами.

* * * 

– Верочка, ну хватит прыгать, спать давно пора.
Ноль внимания… Даже не повернулась в его сторону. Господи, подскажи, сделай милость: как вытащить шило из задницы этой бестии! Да что тут говорить, вся в мамашу… Такая же бешеная.
Кхм… Макар вдруг поймал себя на том, что помимо воли подумал о Римке как о настоящей матери этого маленького рыжекудрого чудовища. Умеет Римма Павловна убеждать, ох, как умеет. А ему ли, Макару, не знать, как все на самом деле было…

* * * 

Макар с восхищением смотрел на Римму: стерва! Только ей такое в голову могло прийти, не зря, видать, называют Ведьмой. И он бы на Римкином месте не бесился, это не ругательство – признание заслуг. Да и подумаешь, Ведьма… Да хоть горшком назови, все равно завидной невестой будет. И плевать, что внешность так себе, ничего особенного, жених всегда найдется: с лица воды не пить, а породниться с самим начальником станции всякому почетно. Ну, а присмотреться если… да не такая она и страшная-то. Скажем так: не красавица. Нос вот… великоват, глаза бы пошире раскрыть… Зато волосы – каких ни у кого нет, шикарные, медно-рыжие, мелкими локонами. И фигура аппетитная, все при ней. Макар подумал, что, не будь Римка такой стервой, – сам бы посватался. И девка бы пошла за него, не отказалась: с Макаром ей притворяться не надо, он все ее секреты знает, все слабости. Другое дело, что ему на фиг не сдалось такое счастье, это ж все равно, как вичуху в жены взять: проголодается – слопает без сожаления. Так что пока он лучше телохранителем побудет. Или (мужчина фыркнул: неожиданный каламбур рассмешил его) хранителем тела.
Среди многочисленных Римкиных тайн, что приходилось хранить Макару, была одна, самая-самая страшная: дочка начальника станции не могла иметь детей. Почему Римка так болезненно относилась к этому, Макар понять не мог. Вот что двадцать третий год пошел, и все в девках ходит, совсем не переживала, а из-за ребенка изводила и себя, и Макара, да и другим доставалось. Вот нашла, о чем горевать! С дитем-то про все злачные места забыть придется: и про казино на соседней станции, и про походы на Пролетарку. Да и про мужиков, кстати, тоже. Римка его аргументов не слушала, заладила: хочу, пусть будет, там разберемся как-нибудь. А без ребенка она, типа, неполноценная. Только вот ни аистов, ни капусты в метро днем с огнем не сыщешь, а естественным путем что-то никак не получалось.
Когда Римка велела ему присмотреть на станции девочку посимпатичней да посговорчивей, Макар удивился: нешто хозяйка решила масть сменить? Хотя ему-то что, натуралка ли, лесбиянка, лишь бы платили исправно, а баб на его век хватит.
Девочку он подобрал. Такую, с которой бы и сам зажечь не отказался. Римка выбором тоже осталась довольна, а особенно тем, что Алиска оказалась такая же рыженькая, как и хозяйка, только посмазливее да помоложе. Рядом они смотрелись, словно сестры, если не родные, то уж двоюродные точно.
– Римма Пална, я сегодня нужен еще?
Конечно, Макар не прочь был узнать, что тут сейчас произойдет. Ха, да и от участия бы не отказался, если, конечно, это то, про что он подумал.
– Макарушка, милый друг, а ты куда-то торопишься?
– Нет, но…
– Тогда присядь на стульчик, послушай, пригодится.
Макар понял, что влип… «Минуй нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь»: ни тон, ни предложение ничего хорошего не обещали. А уж милым другом Хозяйка его называла вообще в исключительных случаях. Когда пакость какую-нибудь задумывала.
– Садись, говорю, что застыл, как столб соляной!
Совсем некстати Макару подумалось, что Римка наверняка даже не предполагает, что это выражение в натуре означает, но вот в точку выдала-то. Застыл. Мысли уж больно нехорошие в голове зашевелились, не иначе работой загрузит, да такой, что мало не покажется, Ведьма, она это может.
Но мужчина ошибся. Почти.
Он послушно сел, изобразив на лице готовность все выслушать и броситься исполнять. А как иначе?..
Мгновение спустя Макар застыл во второй раз: ведьма! Точно, ведьма!! Только она такое удумать могла, вот девка! Вот зараза! Правда, если бы Макар знал в тот момент, чем все это обернется, удрал бы немедля. Хотя удирать-то, если по уму, надо было раньше, еще когда заказ на девчонку поступил.
А придумала Римка вот что: она притворяется, что беременна, а ребенка рожает Алиска. Алискиного ребеночка объявляют мертвым, хотя на деле его забирает симулянтка. Алиску же, по причине отсутствия у Римки молока, берут кормилицей. И всем спасибо, все свободны. И каждый получает, чего желает: Римка – ребенка, Алиска – валюту.
– Макар! Ау-у! Очнись!
Мужчина дернулся. Ну вот, на него обратили внимание.
– Ты хоть слышишь, про что я говорила?
Макар поймал себя на мысли, что Римка сейчас напоминает ему ежика, но не того мирного фырчалку из довоенного мира, а его мутировавшего собрата, который отличался от прообраза не только размерами: милое создание спокойно и без ущерба для себя, любимого, расставалось с иголками, швыряя их в любую движущуюся цель.
– Слышу, слышу, – попробовал бы не услышать – вмиг иголочкой в лоб получил бы.
– Тогда, надеюсь, возражать не будешь.
Кхм… Это уже интересно, получается, ему в хитромудром плане тоже отводилась роль?
– Это смотря чего…
– Приятное, Макарушка, приятное. Папой будешь.
Макар от неожиданности подскочил, крепко выругался.
– Я тебе что, бык-производитель?!
Теперь ежа напоминал он: еще чего удумала! Макар в тот момент начисто забыл, что всего несколько минут назад плотоядно взирал на девчонку. То совсем другое, то – по хотению. А принуждать себя он не позволит, это… Это – изнасилование!
Римка словно прочитала его мысли.
– О! Как взбрыкнул-то! Значит, девочку в свое удовольствие поиметь – это мы всегда готовы, и насрать, что она не хочет, что несогласная. А вот когда девочка захотела…
Макару вдруг стало страшно. И вовсе не оттого, что Римка в случае отказа могла сотворить с ним все, что душе угодно. «Девочка»… Алиска эта как-то уж больно оценивающе на него смотрела. А в глазах-то чертики. Вампирша… Сейчас набросится и кровь пить начнет. Мамочки-и-и…
Говорят, что знают двое, то знает и свинья. Фигушки, вот. Все молчали! И доктор, и Алискины родители даже не пикнули, про саму Алиску и Макара и говорить нечего. Особенно про Макара. Жить захочешь – промолчишь!
Все устроилось как нельзя лучше. Для Римки, естественно. Макар же чувствовал себя оплеванным, а на баб даже смотреть сил не было. Сначала он попробовал уйти – явился к начальству, попросил себе замену и перевода хоть куда, хоть в челноки. И получил отказ. Тогда он запил… На третий день беспробудной пьянки его силком затащили в душевую, где ледяная вода быстро вернула ему способность соображать. После чего Римка очень доходчиво объяснила: ему как человеку посвященному (и, не смогла не съязвить, гадина, будущему папочке) выход от нее только один – на тот свет. И если это его устраивает, то и она, Римка, особо возражать не будет. После этого Макар смирился…
Он сильно изменился за эти девять месяцев – так, что старые знакомые, встретив его, первым делом справлялись о здоровье. Макар с трудом удерживался, чтоб не заорать, что здоров он, как бык, здоров… производитель, бык… Душа у него болит, не тело!
Охранять теперь приходилось двоих, Римка и тут придумала, как все обставить так, что и вопросов ни у кого не возникло. Ну, а коль и посудачил народ на станции, то недолго: своих проблем не перечесть, не до сплетен. Удивительно, но две стервы нашли друг друга. Вот не было у Римки подруги, и не надо бы! После такой «дружбы» впору импотентам завидовать… А они еще и издеваются: папочка сюда, папочка туда… Удавил бы. Обеих.
Но, как оказалось, то были еще цветочки.
Рождение внучки начальник станции отпраздновал с размахом. Римка была королевой, сидела во главе стола, ребенок – на руках, в кружевных пеленках (расстарался дедушка, немало выложил за эту красоту). Пожалуй, это был последний раз, когда Римка брала девочку на руки. Алиска была тут же, а как же, кормилица. Макар втайне надеялся, что подерутся они с Римкой из-за ребенка. Что Алиска заартачится, и Римка с носом останется. Но нет… Ребенок той был нужен ровно настолько же, насколько оказался нужен и Римке.
Алиска свои обязанности оговорила сразу: ее дело – кормить, а все остальное пусть Римка делает. Хотела мамочкой побыть – пожалуйста! Носите и не стаптывайте! Ну, а у той никаких проблем.
– Макар, мы тут подумали, и я решила… Алиса, давай Верочку!
Из-за занавески показалась Алиска-вампирша.
– Держи, папаша! Теперь твоя очередь возиться!
Пищащий кулек перекочевал на руки Макару. Как оказалось, надолго. Навсегда.
Алиска еще какое-то время кормила малышку, от этого никуда не денешься, но вот Римка про желанное дитя забыла начисто. Нет, на людях-то и при папашке своем она изображала заботу. Но только изображала и забывала о девочке, как только они оставались одни.
Что до Макара, то его жизнь закончилась… Вместо нее теперь были пеленки-распашонки, стирка-готовка, бессонные ночи, первые зубы, первые шаги. Первые слова…
– Мама! – Верочка запрыгала от радости и протянула ручонки к Макару. – Мама!!
Мужчина остолбенел…
Ой, мамочки-и-и…

* * * 

Макар с облегчением вздохнул: угомонилась наконец-то. Заботливо поправил одеяло, погладил рыжие кудри.
– Спи, моя хорошая. Мама тут, рядом. И никому тебя не отдаст.

Сергей Шивков
Черная метка

Конец света, он что? Наступил и прошел. В начале девяностых и не такое видали! Испугали ежика седалищной мышцей!
Задело Иваново – текстильный край и город невест – не сказать, чтобы очень сильно. Всего одна дура и прилетела – в район аэропорта «Южный». Радиационный фон там теперь такой, что мало не покажется. Без «химзы» туда лучше не соваться. Да и с «химзой», в принципе, тоже: на Лежневское шоссе в последнее время такие экземпляры выскакивают, что от страха заикой можно стать. Не мышонок, не лягушка, а неведома зверушка. Уголок дедушки Дурова и кунсткамера в одном флаконе. Получите, распишитесь.
Да и тевтоны над городом все чаще кружат – стопудово из тех же мест прилетают. Трудно поверить, что летящая на огромной скорости длинноклювая туша размером с легковой автомобиль – потомок обычного аиста. Так что теперь от аэропорта на север и до самого проспекта Текстильщиков – мертвая зона.
Жизнь начинается лишь на проспекте Строителей. Народ там, в основном, кучкуется в районе Дома моды, у эмчеэсников – на территории бывшего института противопожарной службы МЧС. Не знаю, как у других, в Иванове, зачем-то переименованном после Катастрофы в Иваново-Вознесенск, так сложилось, что выжившие потянулись к университетским корпусам. Универ, Химтех, МЧС – теперь это названия самых крупных общин, где еще теплятся очаги цивилизации, и горстка бедолаг цепляется за свою жизнь.
Есть, конечно, и те, кто предпочитает спасать свои филейные части самостоятельно. Например, мусорщики, которые живут небольшими племенами в заброшенных домах. Эти экземпляры относительно безобидны, если не залезать на их территорию.
И вот весь этот человеческий муравейник война и радиация загнали в полуподвальные этажи и подвалы зданий. Сидит народ, ждет наступления лучшей жизни.
А я так не могу, все в сталкерах обретаюсь. Меня по этому поводу не далее как третьего дня мой давний дружок Леха Бык пытался вразумить. Дело было в кабаке. Уговорили мы с ним по паре кружек первача, после чего Ляксейка, раскрасневшийся от выпитого, что твоя баба на январском морозе, снова завел свою шарманку:
– Багор, хватит тебе в казаки-разбойники играть. Пора уже солидным делом заняться. Не успеешь оглянуться, а молодость уже прошла. Тю-тю. Только ручкой помахала. А что у тебя в профите? Койка в казарме, пайка в местной столовке? Так и собираешься до седых волос с автоматом наперевес бегать? И дежурства постоянно. Через день – на ремень. Это разве жизнь? А у меня заработок, стабильность и уважение. Купеческое сословие во все времена в почете было. Ушел я из сталкеров – и ни одного дня об этом не жалел. А у тебя все романтический зуд в интересном месте играет. Вот и ковыряйся в грязи, грозный истребитель мутантов.
Я и ковыряюсь. Еще как ковыряюсь. И в грязи, и в дерьме, и в чем только еще не приходится ковыряться. Служу в дружине, приписанной к общине «Университет», Универ по-простому.
Но это было третьего дня. А вчера Алексей Быков, средней руки негоциант, прохиндей, морда купеческая, мироед (нужное подчеркнуть) подкатил ко мне с просьбой: надо сопроводить одну мамзельку с игривым именем Зайка. Если верить его рассказам, была эта Зайка офигенным художником. Писала акварелью и маслом. И пригласил ее в поселок Нерль, что в шести десятках километров от Иваново-Вознесенска, кто-то из местных начальничков. Типа, захотелось ему запечатлеть себя любимого в окружении всех своих пяти жен. Экий затейник! У богатеев эпохи раннего постапокалипсиса фишка теперь такая – себя и своих родственников запечатлевать на полотнах.
Я и согласился.
Утром Леха Бык нарисовался в моей берлоге.
– Сейчас за рынком на Станционной купцы собираются. Нам туда. Можно купить два пассажирских места, а можно только одно. А оплатить его охранными услугами, – посвящал меня по дороге в тонкости пассажирских междугородних перевозок господин Быков.
Выйдя из общины, мы прибились к группе местных негоциантов, тоже направляющихся на Станционную. Там, выражаясь довоенным языком, находилась свободная экономическая зона.
Большинство челноков несли свой товар в рюкзаках – респираторы, батарейки, книги, фонарики, лекарства (в основном, просроченные), тушенку, сушеные грибы, ножи и прочее, в чем нуждается кучка людей, по какой-то неведомой причине еще не ушедшая после Катастрофы в мир иной.
Были торговцы и побогаче – и одеты хорошо, и обувь на ногах новая, крепкая. В основном, высокие, почти до колен, армейские ботинки на толстой подошве. Товар за них на своих повозках везли рикши – сформировавшаяся каста перевозчиков. Есть в городе и велорикши, но это уж для самых богатеньких. Мы же не гордые, и пешочком пройдемся. Тем более, и недалеко: от Тимирязева до пересечения с проспектом Ленина всего каких-то метров семьсот будет. Вычислено экспериментально-опытным путем в бесконечных дневных патрулях. А там только дорогу перейти – вот тебе и рынок.
Мы с Лехой неторопливо бредем прямо по проезжей части, осторожно маневрируя на толстой наледи, образовавшейся на дороге за последние дни. Вдоль улицы выстроились автомобили – припаркованные и забытые, заваленные осенней листвой и припорошенные снегом.
На проспекте Ленина, на бывшей автобусной остановке, кучкуется группа подростков. Передают по кругу косячок, о чем-то разговаривают, смеются, выдыхают дым в декабрьский морозный воздух. Парень в очках с толстенными линзами и толстовке лениво бросает на нас взгляд.
Наркоманам необходимо, чтобы в кошельке постоянно звенели пиастры. Но даже их разжиженный мозг понимает, что с группой взрослых людей, большинство из которых вооружены, лучше не связываться. Жертвами этих шаловливых ребятишек, как правило, становятся одинокие челноки.
К забитой досками двери бывшего магазина женской одежды привалился какой-то забулдыга. У этого свой праздник.
Уже начинают открываться магазины, расположенные на первых этажах зданий. Скрипят отпирающиеся металлические двери. На стремянке возле входа в оружейный магазин балансирует какой-то мальчишка, исправляя ценники на картонке и вписывая новые товары черным маркером.
От местных кафешек и ресторанчиков распространяются запахи жареного мяса, горелого масла, еще чего-то жирного и прогорклого.
Полно нищих. Видимо, беженцы. Просят милостыню.
На рынке мелкие лоточники с надеждой всматриваются в каждого проходящего. Главное – первый покупатель. У кого купит – тому фарт на весь день. Типа, примета такая у них.
– Молодой человек, а вот лекарства хорошие. Лучше во всем Иваново-Вознесенске не найти, – попыталась сразу взять меня в оборот местная торговка, молодуха лет двадцати трех.
Я лишь усмехнулся. Было ясно, что хоть лекарства с виду почти нормальные, но срок годности стопудово лет восемь как истек. Ими лечиться – лучше сразу в могилу…
Рядом лежали фильтры от противогазов. Все какие-то помятые, потертые. Такой товар пользовался бы бешеным спросом разве что в клубе самоубийц, если бы таковой имелся в городе. Прогуляйся до «Южного», сделай пару вдохов – и дай дуба.
– Очень хорошие фильтры, почти новые, – беззастенчиво врала торговка. – Получаем товар от постоянного поставщика, прямо с секретных военных складов.
– Может, прямо с территории девяносто восьмой дивизии? – усмехнулся я. – Тебе бы сказки писать, красавица. Или ненаучную фантастику.
Рядом с фильтрами сиротливо лежали три засохшие крысиные тушки.
– А это что такое?
– Свежий шашлык, – ответила девушка. И подмигнула: – Рекомендую.
– Свежий шашлык? – удивился я. – А по виду – вылитые мумии из Древнего Египта. Да и по возрасту, скорее всего, тоже. Сдается мне, красавица, этот шашлык еще до Катастрофы по подвалам бегал. У тебя здесь прямо антикварная лавка, магазин ненужных вещей.
– Да пошел ты! – окрысилась торговка. – Не нравится товар, так и нечего тут стоять, покупателей отбивать. Ступай своей дорогой!
Мы и пошли, проталкиваясь сквозь море людских тел. Мимо развалов со старыми журналами и книгами, лотков с мобильными телефонами, самодельными ножами, фонариками, военной формой и снарягой.
Бомжеватого вида мужик в телогрейке продавал общевойсковой костюм химзащиты с четырьмя подозрительными отверстиями на груди, грубо заклеенными широким скотчем крест-накрест.
На площадке перед рынком полным ходом шло формирование караванов. Самые нетерпеливые рикши начали было выводить сани на трассу, но хозяева товара окриками заставляли их сдать назад.
За санями смазанными тенями в утреннем полумраке копошились местные жители, предлагавшие готовым отправиться в путь купцам кипяток, самогон в мутных бутылках, квашеную капусту и нехитрую снедь.
Наметанный глаз подметил в нас потенциальных пассажиров. Со всех сторон сыпались предложения: Тейково, Кохма, Вольный город Плес, Шуя, Юрьевец, Фурманов! Бык гнал их всех прочь, высматривая кого-то из своих знакомых.
– Сюда, сюда! – замахал он мне призывно рукой.
Мы подошли к высоченному мужику лет сорока в длинном тулупе, валенках и шапке-ушанке.
– Михаил Степанович Свешников, – торжественно представил мне мужика Быков, словно это был не купчина, а какой-нибудь знатный отпрыск королевского двора. – Готов продать одно место даме. А ты, Багор, за это с его ребятами на трассе обоз охраняешь.
– По рукам, – кивнул я.
Судя по тому, как довольно заблестели у Лехи глазенки, было ясно, что он или родственник этого самого Свешникова, или имеет свой процент за поставляемых пассажиров. Добрых самаритян в Иваново-Вознесенске не наблюдалось.
– А вот и Зайка пришла, – произнес Бык, после чего сорвался с места и куда-то убежал.
Через минуту он вернулся – уже не один, а с миловидной девушкой лет двадцати. Ниче так Зайка. Справная. Вязаная черная шапочка. Замшевое черное пальто в талию. Сапожки и перчатки в тон. В руках холсты, на плече холщовая сумка с красками и кисточками. Среди всего этого бушлатно-камуфляжного царства она выглядела белой вороной. Но это почему-то не раздражало. Словно воспоминание о том, как жили до Катастрофы. Привет из прошлой жизни.
Зайка залезла в крытый фургон, где уже разместились женщины и дети. Под брезентом и тепло, и ветер не достанет.
Леха Бык не стал дожидаться нашего отъезда, озабоченно постучал по своей «швейцарии» и побежал дальше обделывать свои темные торгашеские делишки. Я же остался возле фургона, дожидаясь отправления.
– Стриж, я смотрю, ты совсем берега попутал – уважаемых людей в упор не узнаешь! – раздался чей-то голос.
Стоявший рядом с фургоном парень вздрогнул и обернулся.
Перед ним нарисовался типичный мелкий бандюган с бегающими глазками и шрамом через все лицо. Ватник, балаклава. На портупее ножны, в которых болтается внушительных размеров тесак. Род занятий крупными печатными буквами написан у него на лбу: предлагаю крышу мелким караванщикам, при удобном случае не побрезгую на тракте мелким грабежом.
– Чего гляделки выпучил, убогий? – ощерился бандит.
Парень вымученно улыбнулся:
– Доброе утро, Алексей Семенович.
– Вот так-то лучше, – ухмыльнулся Алексей Семенович. – Про должок не забыл, пернатый?
Стриж засунул руку в карман своего бушлата, вынул три патрона и протянул вымогателю.
Тот забрал маслинки, хлопнул парня по плечу:
– Со следующего месяца плата повышается. Четыре патрона с тебя. Инфляция, брат, трудные времена настали. Индекс Доу-Джонса на Нью-Йоркской бирже упал ниже плинтуса. Про курс евро я вообще молчу. Должен понимать сложность ситуации.
Парень скроил подобие улыбки и молча кивнул.
Да, день у пацана явно не задался. Теперь придется платить на один патрон в месяц больше. Натуральный грабеж! Можно подумать, что без этой гопоты не прожить. Но и отказываться опасно. Не повезло пацанчику родиться в сложный исторический период, когда автомат стал орудием труда и средством производства.
– За спиной у меня никого нет, заступиться некому, – словно извиняясь, шепотом пояснил мне парень. – Вон Шило, мелкий челнок, два месяца назад отказался платить. Так через неделю его труп в лесу обнаружили. Здесь у кого калибр больше, тот и прав. Дикий Запад отдыхает.
Бандюган тем временем заглянул под полог фургона и увидел Зайку.
– Мадмуазель, какая встреча! – дурашливо раскланялся бандит. – Разрешите представиться. Алексей Семенович Соловьев. В определенных кругах известен как Леха Соловей. Богат, щедр, чертовски красив. Предлагаю вам перейти в мою карету, где мы сможем познакомиться ближе в более неформальной обстановке…
– Мечтать не вредно, – усмехнулась Зайка. – Даже не пытайся эту тему раскачивать.
– Пупсик, мне еще никто не отказывал.
– Все когда-нибудь бывает в первый раз, – ответила девушка.
Соловей потянулся к Зайке, намереваясь силой вытащить ее из фургона.
– Уважаемый, – тронул я за рукав бандюгана, – не будете ли вы так любезны отойти от моей жены?
– Я Леха Соловей! – зашипел тот.
– Поздравляю. А теперь отойдите от моей жены.
Бандит окинул меня взглядом, бросил:
– Ты – покойник.
– И вам приятного пути, – улыбнулся я.
Ну, вот. И без того проблем – вагон и маленькая тележка, разгребать не успеваешь. А тут еще птичка певчая объявилась. Удружил Быков, нечего сказать!
– В дороге на виду у всех они ничего сделать не посмеют, – шепнул мне Стриж. – А вот на постоялом дворе ночью с этими уродами ухо лучше держать востро.
Я молча кивнул: информация принята к сведению.
– Отправляемся, отправляемся! – закричал Свешников.
Рикши напряглись, заскрипели полозья, и сани медленно выехали на главную трассу.
Дорога за городом была разбита, но снег за последние дни ее припорошил, поэтому сани скользили легко. По обеим сторонам тянулся лес, впрочем, за последние годы основательно вырубленный. Иваново-Вознесенск и окрестные села нуждались в топливе, поэтому артели лесорубов ежедневно отправлялись на заготовку дров.
Один раз нам по пути попалась странная процессия. Четыре человека с автоматами и в костюмах химзащиты шли за тележкой. Еще один, погонщик, сидел на ней и лениво щелкал кнутом, подгоняя одетых в лохмотья дикарей. На тележке лежали какие-то мешки, баулы и кто-то со связанными руками.
– Зомби-хантеры из рейда возвращаются, – пояснил мне Стриж.
Часа через три поднялась метель. Ветер дул все сильнее.
– Не попадем сегодня в Тейково, – с сожалением покачал головой Свешников. Оно и понятно: для купчины время – деньги. – Будем останавливаться на постоялом дворе.
Рикши, тянувшие сани в непроглядной метели, повеселели и зашагали быстрее.
Как оказалось, в паре километров от поворота на Владимир располагался постоялый двор «Рублевские зори». Территория была огорожена железобетонным забором. В щитовых домиках располагались столовая и номера люкс. Остальные могли снять себе места в палатках.
«Рублевские зори» не понравилась мне решительно и сразу.
Сразу за блокпостом высилось некое хлипкое сооружение из мешков с песком – ткни, и развалится. К одному из мешков проволокой был прикреплен кусок картона, на котором кто-то вывел крупными корявыми буквами: «ТОМОЖНЯ».
Протиснувшись между мешками, мы оказались в предбаннике, где увидели и самого «томоженника» – сидевшего за школьной партой заросшего щетиной мужика в драном бушлате. На коленях у него лежал обрез, в девичестве бывший охотничьим ружьем ИЖ-17, которое до сих пор популярно как среди охотников, так и среди обычных жителей сельских общин.
– С вас по пять патронов за вход, – озвучил таксу мужик.
Я молча отсчитал десять патронов и положил их на парту. Таможенник проворно сгреб маслины грязной пятерней, засунул их в карман своего замызганного бушлата и сразу же потерял к нам всякий интерес.
На постоялом дворе копошились местные жители, занятые своими повседневными делами.
– Хорошо, что нам здесь предстоит находиться всего одну ночь. Меня от всего этого сейчас наизнанку вывернет. Срочно снимаем палатку и сидим безвылазно, дожидаясь окончания метели, – сказала Зайка.
Рядом крутился кто-то из подручных Соловья.
– Дорогая, с тобой вдвоем я готов безвылазно сидеть в палатке хоть месяц, хоть год, – растянул я губы в улыбке и приобнял Зайку. – Вкусный ужин, супружеские обязанности, все такое.
Еле слышно прошептал ей:
– Не забывайте, что по легенде мы – супружеская пара. И боюсь, что в обществе господина Соловья и его подельников расслабиться у нас не получится.
– Муж – объелся груш. Шевели ластами к гостинице, – подыграла мне Зайка.
Немного поторговавшись с хозяином постоялого двора, мы сняли жилье – видавшую лучшие времена палатку.
Посидев минут десять в наших апартаментах, я решил прогуляться по территории постоялого двора.
– Солнышко, я прошвырнусь, посмотрю, что тут и как! – громко сказал я Зайке и шепнул: – Нас пасут. Держите при себе пистолет.
Та кивнула и громко ответила:
– Через час будем ужинать, муженек. Не опаздывай.
На постоялом дворе народу заметно прибавилось. Были здесь не только местные барыги, но и челноки из Суздаля. Заглянули даже купцы из Коврова и Владимира. Этих можно было сразу узнать по уверенному взгляду. Да и выглядели они более сытыми.
В палатке, приспособленной под столовую, какой-то прыщавый пацан, терзая струны гитары, пел о молодости, загубленной американскими ракетами. О родителях, погибших в когтях ящеров на улицах постъядерного Иваново-Вознесенска. О любимой девушке, которую похитили работорговцы.
Сорвав жидкие аплодисменты, парень получил заказ: исполнить песню о Железке – общине в районе железнодорожного вокзала.
Тряхнув пшеничным чубом, он затянул:

Железка, все ночи, полные огня, 
Железка, зачем сгубила ты меня? 
Железка, я твой бессменный арестант, 
Погибли силы и талант в твоих стенах! 

И хотя он изо всех сил старался вышибить у слушателей слезу, было видно, что с заточкой парнишка управляется гораздо ловчее, чем с гитарными струнами. С таким на узкой дорожке без снятого с предохранителя автомата лучше не встречаться. Бард-Потрошитель.
Послонявшись еще немного, потолкавшись среди барыг и узнав местные новости, я направился в уютное семейное гнездышко.
Возле нашей палатки крутились два каких-то мутных субъекта.
Один из них, невысокий толстячок, пытался строить из себя крутого чувака. Но при этом постоянно шмыгал носом и пугливо озирался. А вот второй тип был опасен. Оловянные глаза смотрели равнодушно и холодно.
Увидев меня, хозяин постоялого двора поспешно отвел взгляд и скрылся за соседней палаткой.
Вот как! Этот дядя, оказывается, в свободное от гостиничного бизнеса время подрабатывает у Соловья наводчиком? Ты мне за это еще ответишь!
– Мусью, мы представляем местную стражу и готовы за разумную плату охранять ваш сон и покой, – начал без долгих предисловий переговоры тип с оловянными глазами. – А еще с вами хочет поговорить господин Соловьев.
– Спасибо, господа, но я уж как-нибудь сам буду оберегать свой сон и покой. А с господином Соловьевым мне говорить не о чем.
– А ты хорошо подумал, пацанчик? – спросил толстяк.
– Эх, сударь, – вздохнул я, – где вы были, когда я был пацанчиком? У меня жена – людоедка, поэтому мне ваша охрана ни в какое место не упиралась.
Затем я подошел к палатке и крикнул:
– Дорогая, ужин скоро будет готов?
Откинув клапан, из палатки вышла Зайка – руки вызывающе уперты в бока, лицо и клеенчатый фартук в зловещих красных потеках и брызгах – и набросилась на меня:
– И где ты до сих пор шляешься? Башку ему сама отчекрыжила, кишки сама выпустила, а ты все гуляешь да на местных баб пялишься! Еще каких-то утырков с собой приволок. Напомнить тебе, милый, что с теми твоими друганами в прошлом месяце случилось?
Выдав эту тираду, Зайка эротично провела языком по окровавленной правой руке снизу вверх и от удовольствия закатила глаза:
– Класс! Люблю молоденьких мальчиков. Сладкие, вкусные. И вымачивать долго не надо.
– Дорогая, давай не будем выяснять отношения при посторонних, – примирительным тоном заговорил я. – Если надо, я тебе с превеликим удовольствием помогу.
Зайка мотнула головой по направлению к палатке:
– Нож всадила ему в бочину, а он там между ребер и застрял. Помоги вынуть.
Толстяк смотрел на нас широко раскрытыми глазами. Потянул своего дружка за рукав:
– Сало, Сало, нам пора идти. У нас дела.
Его подельник покосился на заляпанный кровью фартук Зайки, на кусок мяса в ее руках, пробормотал:
– Да, да, нам пора, – и парочка поспешно ретировалась.
– Людоедка у вас весьма убедительно получилась, – уважительно сказал я Зайке, когда мы зашли в палатку. – Подмостки больших и малых театров вас ждут с нетерпением.
Девушка бессильно опустилась на кровать.
– Вы даже не представляете, как я перепугалась. Они все время крутились вокруг палатки. А когда я услышала ваш разговор, то схватила тюбик с красной масляной краской, перепачкала лицо, руки и фартук – и на выход. Как вы думаете, они от нас отстали?
– Нет, к сожалению, – ответил я. – Пока вы выступали с пламенной речью, я с нашей палатки снял вот это.
И показал ей черную матерчатую ленту.
– Что это?
– Черная метка, надо полагать, от господина Соловья. Ребята, очевидно, бредят пиратской романтикой, ромом и сокровищами.
Я вышел на улицу. Метель усилилась. Ветер загнал людей по палаткам. Этого мне и надо. Я подошел к одной из палаток и привязал к ней черную ленточку.
После ужина Зайка легла спать, а я остался дежурить.
Во втором часу ночи раздались осторожные шаги. Мимо прошли четыре фигуры. Соловей вышел на охоту по мою грешную душу. Ну-ну. Один из идущих подсвечивал себе фонариком и время от времени направлял его на палатки.
Квартет лихих ребят остановился возле палатки, на которую я перевесил черную ленту.
– Это здесь, – раздался голос одного из бандюганов.
Соловей снял автомат с предохранителя, передернул затвор, встал в эффектную позу и крикнул:
– Умри, собака!
С этими словами он влетел в палатку. Его банда – следом за ним.
Через секунду ночной декабрьский воздух распорол звук выстрела из дробовика, следом загавкали автоматные стволы. Запахло порохом.
Через пару минут из палатки за ноги вытащили четыре бездыханных тела и бросили на снег.
В жилом секторе раздались крики. Кто-то куда-то бежал, звал врача, ночной патруль. Как-то разом загалдели бабы. Постоялый двор стал похож на растревоженный курятник.
Я вышел на улицу.
– Что там происходит? – спросил я, потягиваясь и позевывая, у стоявших неподалеку негоциантов, смоливших папироски.
– Соловей со своей братвой совсем оборзел. В палатку к егерям решил забраться. Наверно, что-нибудь спереть хотели. Да не тут-то было. Их в шесть стволов свинцом нашпиговали, что твоего рождественского гуся яблоками.
Свешников зябко поежился:
– И чего они у егерей забыли?
Я лишь с самым невинным видом поцокал языком:
– Какая нелепая смерть.
И пошел спать.

Борис Харькин
Лютый, Ястреб и Покойник

Каждый раз их провожали как героев. А они и были героями. Ведь они – сталкеры. Последняя надежда нового мира.
Новый мир был до неприличия мал. Одна станция недостроенного метрополитена, использованного впоследствии в качестве бомбоубежища. Всего сто человек населения, тех, кому посчастливилось пережить катастрофу.
И трое героев-сталкеров, которые, рискуя собственными шкурами, должны выбираться на поверхность, чтобы эта сотня могла выжить.
Их провожали всей станцией. Ведь они могли и не вернуться. Их любили и даже больше – боготворили! Кто-то желал удачи, кто-то говорил напутственные слова, кто-то украдкой смахивал навернувшиеся на глаза слезы.
Они стояли перед гермоворотами – границей двух миров, один из которых был сущим адом.
Высокие, статные, широкоплечие парни. С грозными взглядами, увешанные грозным оружием. И даже прозвища у них были грозные: Ястреб, Лютый и Покойник.
– Ну, всё! – сказал Лютый. Через фильтр противогаза голос звучал глухо и слегка гнусаво. – Всё, люди. Когда гермоворота откроются, вам лучше отойти подальше. Сами понимаете – радиация и все такое.
– Или мутант какой-нибудь запрыгнет, – добавил Ястреб.
Жители станции понимающе закивали.
– Ну что ж, пора, – грустно молвил Покойник. – Если что, не поминайте лихом.
Ангелина – первая красавица в метро, подбежала к нему и чмокнула в щеку – прямо в резину противогаза.
Потом народ начал расходиться. Сталкеры уже собирались открыть гермоворота, и тут раздался крик:
– Дядя Миша, стой!
Лютый резко остановился.
Кричал двенадцатилетний пацан Олег, который всегда мечтал стать сталкером.
– Дядя Миша, ты же фильтр плохо закрепил!
И точно – край гофрированного шланга, примотанного изолентой к фильтрующей коробке, слегка отклеился. Что ж поделать, экипировка у сталкеров была далеко не новой.
– Ох. И правда! Спасибо тебе, Олежек! Ты ж мне, считай, жизнь спас! – Лютый похлопал пацана по спине.
От похвалы в глазах Олега загорелся огонь гордости.
– Когда-нибудь я тоже стану сталкером!
– Сначала подрасти, – ответил Лютый, плотно подгоняя отклеившийся шланг. – Сталкер, знаешь ли, опасная профессия.
И вот они на поверхности.
– Гребаная клоунада! – проворчал Лютый, срывая противогаз и отшвыривая его в сторону. – Дышать же вообще невозможно! Уж лучше презерватив себе на башку напялить!
Следом за противогазом полетел «калаш», потом рюкзак, а затем и сапоги. Лютый разделся до трусов и развалился на изумрудной травке, нежась под лучами июньского солнышка. Его друзья уже укладывались рядом.
– Ну, кто в супермаркет? – спросил Ястреб.
– Как – кто? Ясен пень – Покойник! – отозвался Лютый.
– Э! Я в прошлый раз ходил! И в позапрошлый. И в…
– И всегда будешь ходить, – перебил Лютый. – Потому как самый молодой!
Покойник, ворча, поднялся и заковылял в сторону огромного трехэтажного здания.
– Больно разговорчивый стал, – заметил Ястреб. – И к Ангелине клеится.
– Ничего, – отозвался Лютый. – У меня на этот счет есть кое-какой план…
Покойник вернулся минут через двадцать. Из рюкзака он выложил на травку две бутылки водки, большой пакет с чипсами, мешочек сухарей и три банки рыбных консервов: кильку, шпроты и сайру.
– Эх, жаль, икра закончилась, – шмыгнул носом Ястреб.
– Ты ж всю и сожрал, – отозвался Покойник. – Зато водки и коньяка там еще полно.
Он сноровисто расплескал водку по пластиковым стаканчикам, прихваченным из того же супермаркета.
Выпили. Закусили.
– Хорошо сидим! – крякнул Лютый.
Когда водка закончилась, пару часов вздремнули. Проснувшись, Лютый потянулся, прохрипел сонным голосом:
– Хорошо лежим. Но хорошего помаленьку, – он слегка пнул все еще дрыхнущего Покойника. – Вставай! Пойдешь в супермаркет, набьешь рюкзаки для общественности.
Ястреб, приоткрыв один глаз, добавил:
– Водки много не клади, Архипыч опять нажрется до белочки.
Покойник привстал, потряс головой, сгоняя остатки сна.
– Да я уже все сделал, когда в первый раз ходил, – он указал на заполненные сталкерские рюкзаки.
– Предусмотрительный, – похвалил Лютый. – Значит, пора возвращаться.
Ястреб кивнул:
– Пора. Ну-ка, где мой мутант? – он достал из кармана гвоздь и распорол им штанину комбеза. – Вот, так хорошо. Это меня псы погрызли!
– А это меня демон поцарапал, перед тем как я его застрелил! – сказал Лютый и располосовал себе предплечье кинжалом.
Покойник тоже взял гвоздь, прикидывая, какое бы увечье нанести своему многострадальному телу.
– Ох, и не люблю я себя калечить.
– За все приходится платить, – наставительно произнес Лютый. – Кстати, надо бы нового мутанта придумать.
– О! Я знаю, – загорелся Ястреб. Придумывать мутантов было его любимым занятием. – Как вам такой? Огромный, как динозавр, с длинной шеей и здоровенной башкой. А когда он пасть раскрывает, оттуда другая шея с башкой высовывается, а из нее – третья…
– А они поверят? – с сомнением перебил Покойник.
– Они во все поверят. В то, что тут кругом радиация и аномалии, поверили же.
– А в других местах как? Есть она – эта радиация? Аномалии?
– Да как теперь узнаешь? Наш-то Омск – город, конечно, немаленький, но особой стратегической важности не имеет. Поэтому тут и бомбили несильно. И, как выяснилось, только бактериальными бомбами. Все бактерии уже давно передохли, можно дышать полной грудью. А в других местах – кто знает, как? Связи-то нет. Может, и разбомбили все к чертям собачьим, может, и радиация везде, может, и мутанты туда-сюда шныряют. Вот ты пойдешь проверять, Покойник?
– Нашел дурака. Мне и здесь хорошо.
– Вот именно.
Они подошли к гермоворотам – границе двух миров, один из которых был сущим адом.
– Я тут подумал – все-таки это как-то неправильно, – произнес вдруг Покойник.
– Что неправильно? – спросил Лютый.
– Ну… что одни мы про поверхность знаем и от людей все скрываем. А они там, в темноте сидят, затхлым воздухом дышат, крысятину жрут.
– Разонравилось быть героем? – хмыкнул Ястреб.
– Ну… эээ… не то, чтобы.
– Вот то-то и оно!
– И к тому же мы все это заслужили, – уверенно сказал Лютый. – Как думаешь, почему мы – герои? А потому, что когда-то и мы считали, что тут радиационная пустыня, кишащая мутантами. Но мы не побоялись вылезти и проверить, а остальные так до сих пор и очкуют.
– Да, вообще ты прав, – согласился Покойник.
– Конечно. Вот только есть одна проблемка.
Покойник непонимающе уставился на Лютого.
– Знаешь, герои – они иногда должны умирать.
– Э-э-э?
– Ну, вот мы ходим, ходим на поверхность, и никто так и не погиб. Как-то это не по-геройски. Таким макаром они когда-нибудь поймут, что не так уж тут и опасно.
Лютый положил руки на «калаш».
– Вы чего, ребята?! – глаза Покойника полезли на лоб. Он начал пятиться.
Лютый и Ястреб долго ржали.
– Ты чо, подумал, мы тебя завалить решили?!
Покойник испуганно икнул.
– Ну, дурак! – фыркнул Лютый. – Зачем нам тебя валить? Просто здесь жить останешься, да вон – хотя бы в супермаркете.
– Только смотри, не сожри там все, – ухмыльнулся Ястреб.
– Но почему я?!
– А почему ты  в супермаркет бегаешь? – вопросом на вопрос ответил Лютый. – К тому же, помимо того, что ты – салабон, ты еще и сирота, в метро тебя никто не ждет.
– И кликуха у тебя подходящая, – добавил Ястреб.
– Как это – никто не ждет?! А Ангелина?! Я ей даже вдуть не успел.
– Это уже твои проблемы, – отрубил Лютый. – Давай сюда рюкзаки, спасибо, что помог дотащить.
Их всегда встречали, как героев. Ведь они и были героями.
Олег, стоявший в первых рядах, закричал:
– Дядя Миша! У тебя опять фильтр отошел!
– Ой! И правда! Наверное, когда с собаками сражались… Хорошо, что до ворот успел добраться.
Олег смотрел на Лютого, как на кумира, почти как на спустившееся с неба божество.
– Я тебе тут банку тушенки притащил, – сказал сталкер, раскрывая рюкзак. – Видишь, помятая. Это я ее прямо из пасти у мутанта вырвал!
– Вместе с зубами! – пошутил Ястреб.
– Ух, ты! Спасибо, дядя Миша! Я ее хранить буду!
Жители подземного мира стали подтягиваться поближе, для них наступил самый долгожданный момент – раздача. Толстые рюкзаки, доверху набитые продовольствием, притягивали жадные взгляды. Никто даже не придал значения тому факту, что не хватает одного из сталкеров. Может, они разделились, и тот придет позже? Какая разница, главное – успеть урвать свою банку консервов.
Старик Архипыч подковылял к Лютому, подозрительно принюхался:
– Слухай, сынок, а что ента за запах от вас всегда, когда возвращаетесь? На перегар слегонца похоже.
– Это у мутантов кровь так пахнет, – сухо ответил Лютый. – Сталкер, знаешь ли, кровавая профессия.
Тут вперед протиснулась Ангелина и сразу заметила, что вернувшихся всего лишь двое.
– А где Покойник?! – закричала она.
– Погиб, – скорбно проронил Лютый.
– П-погиб? Нет! Как?!
– Как герой!
Пухлые губы Ангелины задрожали.
– Н-но… Вы видели, как это произошло?! Может, он выжил?! – она отказывалась верить в смерть молодого сталкера. – Может, еще вернется?!
– Это вряд ли, – ответил Ястреб. – Последний раз, когда я его видел, он был в зубах у птеродактиля.
– Летел куда-то в сторону Москвы, – добавил Лютый.
Ангелина зарыдала. Ястреб не растерялся и тут же приобнял ее, дабы утешить.
Когда возня у рюкзаков закончилась, Лютый поднял руку и громко заявил:
– У нас – сталкеров – появилась вакансия. Есть добровольцы?
Вызвался только Олег, но ему отказали.
У двенадцатилетнего пацана было почти все, что нужно сталкеру. Он знал, как правильно надевать противогаз, за минуту разбирал и собирал «калаш», мог разжечь костер с одной спички. Его смелости и желания вылезти на поверхность хватило бы на десять героев, а книга «Особо опасные мутанты и их повадки», написанная Ястребом, была для него, как библия.
Но, к сожалению, у Олежека начисто отсутствовало главное качество сталкера – умение держать язык за зубами.

Привет, выжившие!

Писать послесловие к сборнику – тем более такому «долгострою», как этот, – всегда нелегко. То есть хвалить – всегда легко и приятно, особенно когда оно заслуженно. В заслугах наших «метрописцев» же сомневаться не приходится. Во-первых, они терпеливые, а ведь всем давно известно: ждать и догонять – хуже не придумаешь. У иных за то время, пока ваш капризный слуга наконец-то определился с окончательным составом, полноценный роман написаться успел. Во-вторых, они трудолюбивые (почти): безропотно дорабатывали и перерабатывали (некоторые – не по одному разу), пока ваш покорный тиран и деспот не дал финальной отмашки. В-третьих (по счету, разумеется, но не по важности), они талантливые и по-прежнему любят нашу канонично ржавую и скрипящую на постъядерном бездорожье который уже год подряд повозку. А ведь в отечественном книгоиздании вообще и проектостроении в частности, как на войне, год за три считается. И в том, что «ВМ-2033» до сих пор пользуется популярностью у читателей не только России, но и весьма отдаленных пределов, – в первую очередь их заслуга. Скажу честно – мы не рассчитывали на такой срок даже в самых смелых мечтах. И даже теперь, когда до заветной цифры «100» в перечне названий серии рукой подать, я все равно не очень верю, а машина «Вселенной» знай себе несется по ухабам. Только успевай шляпу придерживать на особенно лихих виражах. Наконец, в-четвертых (почти все), они – понимающие, прощающие и верящие. И все же этот – самый болезненный для многих – момент требует с моей стороны отдельного комментария. Друзья-писатели! Если я кого-то не включил в эту книгу, то вовсе не обязательно потому, что ваш рассказ плох. Просто сам жанр антологии диктует свои ограничения: и по объему, и по составу. Мне важно было не только вынести на суд читателей очередную подборку историй из Мира После Конца, но и составить из них, по возможности, некий полифонический оркестр, в котором каждый инструмент-рассказ вступает в строгой очередности и не вносит диссонанс в общее звучание. В свою защиту могу сказать: я по-прежнему до самого конца не знал, кому из авторов принадлежит абсолютное большинство текстов, и был абсолютно беспристрастен, а свой собственный запланированный рассказ снял, чтобы его место в сборнике досталось кому-то еще.
А теперь – то самое нелегкое, то есть несколько слов непосредственно об антологии. Разумеется, она получилась и похожей, и непохожей на предыдущие. Даже ограниченные темой – очень простой и максимально широко трактуемой, как по мне, – авторы честно попытались в очередной раз совершить маленькое чудо и показать читателям всю палитру локаций, характеров и конфликтов в нашем любимом две тысячи тридцать третьем. Опять же, сугубо с моей точки зрения, все можно было бы сделать еще более неожиданным и ярким, ну да нет предела совершенству, верно?
Теперь авторский состав. Часть авторов постоянным читателям серии лишний раз представлять необходимости нет, кто-то, как вездесущий Сергей Шивков, уже прочно «прописался» именно в сборниках. Но есть в составе антологии и яркие новички – что меня как составителя год за годом неизменно радует, и даже неожиданное соавторство. В общем, результатами я доволен и надеюсь, читатели ко мне присоединятся.
Сказать осталось только одно. Конечно, шила в мешке не утаишь, и к тому моменту, когда книга окажется на прилавках магазинов, о смене во Вселенной шоураннера, как сейчас модно говорить, станет известно повсеместно. Но уйти «по-английски» – это не то, чего заслуживают наши авторы и читатели, а посему – СПАСИБО ВАМ ВСЕМ, ДРУЗЬЯ! 90 месяцев, проведенных с вами в удивительном мире Дмитрия Глуховского, – это очень много и очень мало одновременно. Надеюсь, вам было так же здорово, как и мне, и абсолютно уверен: Вселенная будет жить, пока сотням тысяч людей по всему миру небезразлична ее судьба. Так что будущее ее – в ваших руках. Каждого по отдельности и всех сразу.
Как и всегда.
Feci quod potui, faciant meliora potentes
Вячеслав Бакулин